Фольклорно-мифологические включения в литературе 1980-х годов

Рационалистическое течение, которое сложилось в 60-80-е годы XIX века, представляло собой систему жанров, образованных взаимодействием рационалистических, нормативных жанров, созревших в эпоху классицизма, с “романизацией” как конструктивным принципом (метажанром) реалистического Направления. В результате этого взаимодействия возникли такие новые жанровые образования, как мемуарная эпопея Герцена “Былое и думы”, философские романы Достоевского, социально-фантастические циклы Салтыкова-Щедрина, роман-поучение Чернышевского “Что делать?”.

В целом ряде произведений 1970-х и особенно начала 1980-х годов реалистический сюжет стал размываться фольклорно-мифологическими включениями, в виде вставных новелл (вроде легенды о Матери-Оленихе в “Белом пароходе” Ч. Айтматова) или сюжетных моделей, формирующих внутреннюю структуру художественного мира в целом (как в повестях Ч. Айтматова “Ранние журавли” и особенно “Пегий пес, бегущий краем моря”, романе О. Чиладзе “Шел по дороге человек”, опирающемся на древнегреческие мифы о Колхиде, или в “Дате Туташхиа” Ч. Амирэджиби, трансформирующем народные легенды о благородных абреках), стилевых мотивов (как в прозе Г. Матевосяна, Т. Зульфикарова, Т. Пулатова) и даже в виде фантастических персонажей, вступавших в контакты с героями реалистического плана (как, например, в романе-сказке А. Кима “Белка” или “Альтисте Данилове” В. Орлова).

Казалось бы, этот тип притчеобразности мало чем отличается от удвоения временных рядов, описанного выше. Однако, в прозе этих и ряда других авторов обращение к фольклорно-мифологическим моделям и мотивам воспринималось как проекция современного (первого) плана непосредственно на масштаб Вечности, а не какой-либо другой, сходной или контрастно-отличной, эпохи. Диалог современного с вечным, архетипическим, а чаще – суд над современностью с позиций вечности, построенной из фолькорно-мифологических “блоков”, оказался очень эффектной формой философизации в 1970-е годы, превратившись вскоре в своего рода моду (во многом поддержанную популярностью латиноамериканского “магического реализма”) и вызвав горячие критические дискуссии, самая известная из которых была начата в 1979-м году статьей Л. Аннинского “Жажду беллетризма!”

Особой, и в какой-то степени предельной, реализации этот художественный принцип достигает в прозе Фридриха Горенштейна. В его романах “Искупление”, “Ступени”, “Чок-Чок” внешне все выглядит вполне реалистично, но на самом деле все его коллизии строго подчинены логике мифа: его герои заново, в самых, казалось бы, неподходящих и при этом изображенных с натуралистической дотошностью, обстоятельствах, переживают древние ритуалы, наполняя конкретным психологическим смыслом вековечные архетипы, всей кожей, физиологией своей возрождая логику любого мифа и ритуала – претворение хаоса в космос, добывание сакрального знания о бытии из глубины самой обыденной и даже “низменной” прозы жизни.

Вместе с тем, “расширительный” ассоциативный план, проецирующий явления первого плана то ли на архетипический (мифологический, легендарный, фольклорный), то ли на дальний культурно-исторический контексты, вошел в арсенал поэтики прозы 1970-х годов. Этот прием действительно добавлял новое измерение художественному миру, позволяя писателю выходить за пределы социально-исторических норм и моделей, искать и находить более широкую, надисторическую систему оценок. Тонкое и изощренное владение этим приемом можно увидеть у таких, казалось бы, традиционных реалистов, как Ю. Нагибин (“Река Гераклита”, “Пик удачи”, новеллистический цикл “Вечные спутники”), Н. Думбадзе (параллели между арестантами Тбилисской тюрьмы и двенадцатью апостолами в “Белых флагах”), В. Распутин (Хозяин острова в “Прощании с Матерой”), С. Залыгин (лебяжинские сказки в “Комиссии”), Е. Носов (“Усвятские шлемоносцы”), Ф. Абрамов (“Сказка о семужке”).



Фольклорно-мифологические включения в литературе 1980-х годов