Модернизм в литературе 20-х годов



Модернистские течения в литературе 20-х годов выражали очень существенные грани мироощущения людей этой эпохи – того мироощущения, которое было в определенной оппозиции к господствующим политическим, социальным, философским установкам.
Модернизм создает иную, чем в реализме, концепцию человека, иначе обозначает координаты его характера и иначе воспринимает действительность. Неправомерно видеть в нем лишь формальные приемы – нежизнеподобную поэтику, алогизм образов, “заумь” и т. п. За формой кроется и новое содержание: модернизм

предлагает иные мотивации характера, воспринимает действительность как фантастическую и алогичную. “В наши дни единственная фантастика – это вчерашняя жизнь на прочных китах, – писал Евгений Замятин, один из немногих писателей, сумевших в литературной ситуации 20-х годов обосновать теоретические принципы нового искусства, которые он называл “синтетизмом”. – Ceгoдня – Апокалипсис можно издавать в виде ежедневной газеты; завтра – мы совершенно спокойно купим место в спальном вагоне на Марс. Эйнштейном сорваны с якорей самое пространство и время. И искусство, выросшее из этой, сегодняшней
реальности, – разве может не быть фантастическим, похожим на сон?”
Истоки кризиса реалистического искусства и появление рядом с ним модернизма как нового художественного мироощущения Замятин усматривал не только в фантастичности обыденного бытия, но и в новой философской системе координат, в которой оказался человек XX столетия. “После произведенного Эйнштейном геометрически-философского землетрясения – окончательно погибли прежнее пространство и время, – констатирует писатель. – Нам, протитрованным сквозь Шопенгауэра, Канта, Эйнштейна, символизм – нам известно: мир, вещь в себе, реальность – вовсе не то, что видят”.
Отвергнув жесткую причинно-следственную обусловленность реалистической эстетики, литература модернизма отвергла и утверждавшуюся реализмом фатальную зависимость человека от среды, социальной или исторической. Это, если угодно, была одна из попыток сохранить суверенитет человеческой личности, ее права на свободу от обстоятельств исторического времени, агрессивность которого в XX веке в отношении к частной жизни человека стала особенно очевидной. Эта потребность отстоять естественные права героя (и, следовательно, реального человека) заставляла художника-нереалиста обращаться к жанру антиутопии. Роман Е. Замятина “Мы” (1921) – одна из самых знаменитых антиутопий XX века.

Он показывает, что случится с обществом, если оно будет уничтожать в людях личностное, индивидуальное начало и превращать их в абсолютно взаимозаменимые “нумера”. Сообщество, подвергшее своих индивидов полной биологической идентификации, и нарисовано в романе Замятина.
В проблематике литературы 20-х годов различимы две основные тенденции: с одной стороны, безоглядное приятие социальных преобразований, с другой – сомнение в их гуманизме и целесообразности. Одним из самых ярких “сомневающихся” писателей в 20-е годы был Б. Пильняк. В романе “Голый год” (1921-1923), ставшем в начале 20-х годов этапным для новой литературы, Пильняк демонстративно отказался от реалистической поэтики.

В результате сюжет его произведения утратил традиционную для реализма организующую роль. Его функцию у Пильняка выполняют лейтмотивы, а разные фрагменты повествования скрепляются ассоциативными связями. Перед читателем проходит серия таких разрозненных описаний действительности.

Нарочитая не-выстроенность композиции подчеркивается писателем даже в названиях глав, носящих как бы черновой характер: “ГлаваVII (последняя, без названия)”, или же “Триптих последний (материал, в сущности)”. Разрозненные картины действительности, бесконечно чередуясь, призваны передать не сложившееся еще бытие – взломанное революцией, но не устоявшееся, не обретшее внутренней логики, а потому хаотическое, абсурдное и случайное.
“Разломанность” и фрагментарность композиции “Голого года” обусловлена отсутствием в романе такой точки зрения на происходящее, которая могла бы соединить несоединимое для Пильняка: кожаные куртки большевиков (нарицательный образ для литературы 20-х годов) и разгул русской вольницы; Китай-город и деревенскую баню; вагон-теплушку и провинциальный купеческий дом. Только наличие такой композиционной точки зрения, в которой был бы выражен “идеологический центр” произведения, способно было бы объединить и объяснить явления, разбросанные Пильняком в эпическом пространстве его романа.
Такой идеологический центр предполагает литература соцреализма. Пильняк же в 20-е годы не мог или не хотел его найти. Отсутствие подобного идеологического центра как бы компенсируется наличием в романе множества точек зрения на происходящее, свести и соединить которые не представляется возможным. Их обилие подчеркивает разрушенность общей картины мира, представленной в “Голом годе”.

В “Необходимом примечании” к “Вступлению” прямо формулируется стремление связать распадающуюся на глазах действительность несколькими точками зрения – и объективная невозможность сделать это. “Белые ушли в марте – и заводу март. Городу же (городу Ордынину) – июль, и селам и весям – весь год. Впрочем, – каждому – его глазами, его инструментовка и его месяц.

Город Ордынин и Taежевские заводы – рядом и за тысячу верст отовсюду. – Донат Ратчин – убит белыми: о нем – все”.
В коротком и, казалось бы, совершенно бессмысленном “Необходимом примечании” выражена суть писательской концепции мира и человека. Мир разрушен и противоречив: пространственные отношения обнаруживают свою несостоятельность или, в лучшем случае, относительность (город и заводы рядом и за тысячу верст отовсюду); традиционная логика, построенная на причинно-следственных связях, нарочито взорвана. Выход в том, чтобы каждому герою предложить собственную точку зрения на этот смятый и алогичный мир: “Каждому – его глазами, его инструментовка и его месяц”.

Однако разрозненные точки зрения не в состоянии соединить фрагменты действительности в цельную картину. Множество нестыкуемых друг с другом позиций в художественном мире “Голого года” составляют неразрешимое композиционное уравнение.
Поэтому в романе декларируется отказ от реалистических принципов типизации, отказ от обусловленных закономерностей. Обстоятельства уже неспособны сформировать характер. Они предстают как не соединенные какой-либо логической связью, как разрозненные фрагменты действительности.
Поэтому мотивации характера Пильняк ищет не в сфере социальных и межличностных связей героя, но в самой его личности. Этим объясняется тяготение писателя к элементам натурализма. Отказ от эсхатологического масштаба видения мира (именно в такой глобалистской перспективе понималась революция в начале 20-х годов) стряхивает с человека культурные, нравственные и прочие ориентиры, обнажает “естественные начала”, главным образом, пол. Это физиологические инстинкты в наиболее явном и неприкрытом виде: именно они практически не поддаются обузданию социальным положением человека, культурой, воспитанием.

Такие инстинкты и мотивируют у Пильняка поведение и героя, и целых масс людей.
И все же в “Голом годе” Борис Пильняк намечает хотя бы гипотетическую возможность синтеза расколотых революцией фрагментов действительности. Точкой зрения, дающей подобную перспективу, оказывается позиция большевиков, хотя она явно непонятна писателю. “В доме Ордыниных, в исполкоме (не было на оконцах здесь гераней) – собирались наверху люди в кожаных куртках, большевики. Эти вот, в кожаных куртках, каждый в стать, кожаный красавец, каждый крепок, и кудри кольцом под фуражкой на затылок, у каждого крепко обтянуты скулы, складки у губ, движения у каждого утюжны. Из русской рыхлой, корявой народности – отбор.

В кожаных куртках – не подмочишь. Так вот знаем, так вот хотим, так вот поставили – и баста”.
Ho знаменитые “кожаные куртки” Пильняка тоже были лишь абстрактным образом. Собирательность портрета, его нарочитый, принципиальный акцент на внешность, подчеркивание решимости как единственной доминанты характера не могли сделать точку зрения “кожаных курток” тем идеологическим центром, который скрепил бы повествование, синтезировал разрозненные картины действительности. Если бы их точка зрения стала доминирующей, то конфликт между ними и обывателями (частными жителями, мужиками и бабами) был бы освещен так же, как в “Неделе” Ю. Либединского.

Отсутствие в романе Пильняка этого идеологического центра и становится той принципиальной гранью, которая отделяет эстетику соцреализма от модернизма.
Характерно, что преклонение и страх перед несгибаемой волей большевиков проявятся не только в “Голом годе”, но и в “Повести непогашенной луны” (1927), сыгравшей роковую роль в жизни писателя. В основу ее сюжета положена реальная история умерщвления героя Гражданской войны Фрунзе на операционном столе: операция по удалению давно зажившей язвы желудка была сделана, если верить активно ходившим тогда слухам, по приказу Сталина. Современники легко узнали его в образе негорбящегося Человека, а в несчастном командарме Гаврилове нашли черты покойного Фрунзе.

Власти предержащие так испугались появления этой повести, что тираж “Нового мира”, где она была опубликована, был изъят, а Воронский, которому Пильняк посвятил свое произведение, публично отказался от посвящения.
Можно предположить, что в “Повести непогашенной луны” Пильняк предпринимает попытку выйти и за рамки модернистской эстетики. Это возможно сделать, поместив фрагменты действительности в единый контур, сюжет, систему событий, т. е. создав своего рода смысловой центр, объясняющий реальность. Таким идеологическим центром в повести предстает образ негорбящегося Человека.

Именно он, сидящий ночами в своем кабинете, противостоит живой и естественной жизни, “когда в кино, в театрах, варьете, в кабаках и пивных толпились тысячи людей, когда шалые автомобили жрали уличные лужи своими фонарями, выкраивая этими фонарями на тротуарах толпы причудливых в фонарном свете людей, – когда в театрах, спутав время, пространство и страны, небывалых греков, ассиров, русских и китайских рабочих, республиканцев Америки и СССР, актеры всякими способами заставляли зрителей неистовствовать и рукоплескать”.
Этой картине, нарисованной яркими, наложенными друг на друга мазками, противостоит мир трезвых дел и расчета, мир негорбящегося Человека. Все в этом мире подчинено строгому контуру: “Вехами его речи были – СССР, Америка, Англия, – земной шар и СССР, английские стерлинги и русские пуды пшеницы, американская тяжелая индустрия и китайские рабочие руки. Человек говорил громко и твердо, и каждая его фраза была формулой “.
Обратим внимание, что в двух приведенных цитатах Пильняк нарочито сталкивает импрессионистическую и “контурную” картины действительности, живую жизнь и твердый, трезвый расчет. Побеждает последняя. Стремясь внести в свой художественный мир некое организующее начало, способное собрать разрозненные картины бытия в нечто целостное, Пильняк почти фатально от кожаных курток, в делах и планах которых ему виделась перспектива преодоления хаоса, приходит к образу негорбящегося Человека. Этот герой, как бы возвысившись над художественным миром повести, накладывает на живую жизнь жесткий контур, как бы обездвиживая ее, лишая внутренней, пусть и хаотичной, свободы.

Этот конфликт выражен не только на уровне сюжета, в страшной судьбе командарма Гаврилова – Фрунзе, но и на других уровнях поэтики: модернистская незавершенность сталкивается с сюжетом-схемой, разноцветные парящие мазки – с серым контуром. Найдя организующий идеологический центр, Пильняк ужаснулся ему, не принял, оттолкнул от себя, оставшись в своих последующих вещах в рамках модернизма. Художественный мир Б. Пильняка при всей своей внешней аморфности, фрагментарности, случайности был отражением течения живой жизни, нарушенного трагическими историческими перипетиями русской действительности 10-20-х годов.
Пильняку было в принципе недоступно моделировать действительность, показывать ее не такой, какая она есть, а такой, какой она должна быть, – поэтому внедрение любого идеологического центра в композиционную структуру произведения было в принципе невозможно. Идея долженствования и нормативности, характерная для соцреализма, ориентация на некий идеал, который когда-нибудь осуществится, осмыслялась им в искусстве как ложная и противоречащая художественной правде.
Ложь Пильняк не переносил органически. “Беру газеты и книги, и первое, что в них поражает, – ложь всюду, в труде, в общественной жизни, в семейных отношениях. Лгут все: и коммунисты, и буржуа, и рабочий, и даже враги революции, вся нация русская”. Слова, сказанные одним из героев писателя, точно характеризуют позицию самого автора, который в рассказе “Расплеснутое время” (1924) так определил и свое место в искусстве, и место литературы в жизни общества: “Мне выпала горькая слава быть человеком, который идет на рожон.

И еще горькая слава мне выпала – долг мой – быть русским писателем и быть честным с собой и с Россией”.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Модернизм в литературе 20-х годов