Власть слова над нами огромна (на примере творчества Гоголя)



Слово литературное, написанное, типографски отпечатанное и упакованное в переплет,- текст и только лишь текст. Он ничей; он середина, не имеющая начала. А нам надо знать, в результате каких поворотов судьбы человеческой он возник, и увидеть того, кто создал его.

Потребность соединения слова со зримым обликом чьим-то в нас просто неискоренима. И познание прошлого так же необходимо включает в себя мысленное начертание нами портретов политических борцов, ученых, полководцев, писателей отдаленных времен. Понимание прошлого начинается тогда, когда они появляются, всплывают в нашем сознании. Что было сказано?

Как было организовано, построено сказанное? Эти вопросы получат ответ лишь тогда, когда будет поставлен изначальный вопрос: кто сказал то, что дошло до нас в виде текстов? Каким стремился стать человек, это сказавший?

Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботы суетного света Он малодушно погружен,

Как бы повторяют они вслед за Пушкиным. И серьезные, вдохновенные вещи пишутся порою людьми, которые в жизни не очень-то похожи на то, что они написали. А мы-то

представляли их себе совершенно иными! Но это не значит, что наше воображение ошибалось.

Нет, оно приближало нас к правде, и дело лишь в том, что человек, нарисованный нами, был фигурой типической, обобщенной: создав образ говорящего, словоносца, мы уловили суть той общественной, социальной роли, которую он, преодолевая собственное малодушие, споря с собою самим, исполнял когда-то и продолжает исполнять в наши дни. Мы прикоснулись к бессмертию…

От власти Гоголя не уйдешь; герои его вторглись в народный обиход, их невозможно не знать; и даже не прочитав еще ” Мертвых душ “, услышишь что-то о похожем на медведя неуклюжем и хмуром помещике Собакевиче, о скупердяе Плюшкине и о ловком Павле Ивановиче Чичикове, который сновал от усадьбы к усадьбе, лихо торгуясь из-за… имен, только из-за имен крепостных крестьян: крестьяне умерли, в списках остались их имена, помещики платили за усопших налоги, а Чичиков, оформляя покупку, от повинностей их избавлял. Чичиков, Собакевич, Плюшкин давно живут – поживают и вне книги Гоголя, и уже в одном этом – власть над нами писателя. О ловких и жутковатых проделках, о каком-то нравственном кувыркании людей, падающих в моральную бездну, и об отвергаемых ими возможностях выбраться из замусоренных тупиков повествует его неумолчный голос.

Но чей же этот голос? Кем был Гоголь по той общественной роли, которую он играл в современной ему России?

Последуем примеру Л. Н. Толстого, зададимся вопросом, с которым, по его словам, к чтению он приступал всегда. Жест бывает красноречив несказанно; и есть у нас даже жесты-любимцы, характеризующие нас и выдающие, может быть, какие-то наши секреты. Угадать, понять человека – прежде всего подсмотреть жест, который его характеризует.

И это – работа, совершаемая нами непрерывно и далеко не всегда успешно: жест открывает нам человека и маскирует его.

Многие жесты гаснут, так и не разгоревшись в слова, в идеи. Но приходит вдруг какое-то вдохновение, и человек обретает сознание того, что жест, найденный и хранимый им, значителен, актуален. Не тогда ли в человеке пробуждается художник, писатель? Жест требует продолжения – в слове, в мысли и в образе.

Слова, мысли, образы идут вслед за жестом. Жест растворяется в них, забывается. Но жест был и есть.

Он живет, скрывшись в слове; он бессмертен, и быстротекущее время то продолжает прятать, таить его, то, напротив, приоткрывает его, делая видимым, очевидным в его простоте.

История обрушилась на Гоголя громадой свершений, осуществлявшихся, впрочем, в тишине, в однообразии будней 30-40-х годов прошедшего века. Россия менялась; но менялась она, с точки зрения чистого сердцем провинциала, юноши-украинца, прибывшего в Петербург с туманными планами служения ей, как-то странно. Россия индустриализовалась; и связанная с новыми устремлениями деловитость, утилитарность начинала налагать на ее духовную жизнь свою печать – суровую, скучную. Служение то и дело заменялось изнурительной службой, вдохновение – лишь внешне походившей на него нервной взвинченностью, дружба – чисто деловыми союзами.

Если взглянуть на тогдашнюю жизнь Петербурга глазами юноши Гоголя, увидишь рознь, разобщенность и одиночество. На эти чудовища и ополчается русская литература от Пушкина, Гоголя, Лермонтова до Блока и Маяковского. И у каждого из них формировались свои идеи, образы, ритмы и жесты.

Жест, которым движется творчество Гоголя; жест, переходящий от писателя к его неспокойным героям, виден явственно, он очевиден. Это – жест протягивания руки, жест даяния, дарования; жест напутствия и готовности оказать помощь; жест объединения, соединения.

Этого жеста ждут – лихорадочно, с надеждой ждут друг от друга гоголевские герои. Беда, ежели вместо него – пустота; но еще страшнее встретить противоположный жест – жест отталкивания, отторжения. “…И толкнул названного брата в провал”Петро, предатель, завистник из повести -“Страшная месть”. И когда низринутый в пропасть казак Иван все-таки стал выбираться, он “поднял глаза и увидел, что Петро наставил пику, чтобы столкнуть его назад”. Столкнуть в пропасть.

В гибель, в забвение, в совершенное исчезновение, потому что и маленький сын погибающего Ивана был обречен погибнуть в провале. “А человек без честного рода и потомства, что хлебное семя, кинутое в землю и пропавшее даром в земле.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Власть слова над нами огромна (на примере творчества Гоголя)