Традиции русского реализма в творчестве Трифонова



Трифонов неизменно подчеркивал свою приверженность традиции русского реализма: “Если говорить о традициях, которые мне близки, то, в первую очередь. Хочется сказать о традициях критического реализма: они наиболее плодотворны”. Правда, далее Трифонов называет имена, которые с сегодняшней точки зрения воспринимаются как более близкие к модернизму, чем к реализму: “Среди советских писателей есть ряд замечательных мастеров, у которых надо учиться, в том числе писатели 20-х годов: Зощенко, Бабель, Олеша, Толстой, Платонов.

Но, может быть, не случайно те художники, которых называет Трифонов, не замыкались в рамках реализма, они-то скорее творили “на стыке” реализма и модернизма. А современный немецкий исследователь Р. Изельман рассматривает прозу Трифонова как один из ярчайших образцов “раннего постмодернизма”. По мнению этого исследователя, трифоновское видение истории во многом близко постмодернистской философии и эстетике: “Сознание Трифонова не допускает восприятия истории в терминах какой-либо идеологии.

Трифоновская история рождается из парадоксального

взаимопроникновения переменных величин, из сплетения несоизмеримых ценностных систем, которые сопротивляются телеологии или унификации любого рода. В этом отношении трифоновская мысль несет на себе черты разительного сходства с философией западного постмодернизма, которая – хотя и в более агрессивной, чем Трифонов, манере – деконстрирует синтетические, тотализирующие формы сознания… Но ни Трифонов, ни западные постмодернисты не стремятся к уничтожению категории правды как таковой.

Скорее, они стремятся принять во внимание ограниченную, временную, незавершенную и парадоксальную природу правды.

Коллизия разрыва на месте искомой духовной, жизненной связи (человека с миром, а элементов мироустройства между собой) типична для литературы “застойной” поры. В этом смысле Трифонов, сумевший открыть и эстетически постигнуть внутри этих разрывов живые связи “сквозь боль”,- уникален. Предложив неиерархическую модель художественного миропонимания, он в полной мере совершил прорыв в новое духовное пространство, и потому авторы, осуществившие синтез постмодернизма и реализма в 1980-1990-е годы, объективно очень зависимы от Трифонова.

В марте 1993 года в Москве проходила Первая международная конференция “Мир прозы Юрия Трифонова”. Участникам конференции, среди которых были известные писатели, критики и литературоведы, был задан вопрос: “Влияет ли ускользающая от определений проза Трифонова на современную русскую словесность?” И писатели – “все как один – отвечали утвердительно: да, не только влияние, но сам “воздух” современной прозы создан во многом Юрием Трифоновым.

“Все в мире мои родственники”, – эти слова говорит в одном из рассказов безумный доктор-американец. И это действительно так. Родственниками по душевной боли оказываются пытающиеся переменить свою судьбу американцы Лола, Бобчик, Стив, Крис – и москвичи, с которыми когда-то, вот так же запально, как в Лас-Вегасе, играли, играли… Автор и сицилийская синьора Маддалони, вдова одного из главарей мафии, тоже фантастическим образом совпадают друг с другом:

“Я слушаю в ошеломлении – Ростов? Новочеркасск? Двадцатый год? Миронов?..

Это как раз то, чем я теперь живу. Что было моим – пра-моим – прошлым. И эта казачка, превратившаяся в старую, кофейного цвета синьору, – каким загадочным, небесным путем мы прикоснулись друг к другу!”

Точно так же неотделимо и необъяснимо связаны друг с другом мало кому известный художник из Москвы и знаменитый Марк Шагал. И объединяет их всех “неисцелимый след горя”, обреченность на беспредельное одиночество, на “смерть в Сицилии”. Вот это и есть рок, это и есть общая судьба, простирающаяся от 20-х годов (“Смерть в Сицилии”, “Серое небо, мачты и рыжая лошадь”) по сегодняшний день.

Но сама способность человека пережить “сквозь боль” свою связь со всем, существующим здесь и теперь, таит в себе возможность особого рода катарсиса – очищения путем сострадания и страха. Об этом рассказ “Посещение Марка Шагала”, в котором великий художник говорит о своей картине: “Каким надо быть несчастным, чтобы это написать…” И вот комментарий Трифонова:

“Я подумал: он выбормотал самую суть. Быть несчастным, чтоб написать. Потом вы можете быть каким угодно, но сначала несчастным. Часы в деревянном футляре стоят косо.

Надо преодолеть покосившееся время, которое разметывает людей: того оставляет в Витебске, другого бросает в Париж, а кого-то на Масловку… Про самого Иона Александровича спросить почему-то боялся. Почему-то казалось, это будет все равно что спросить: существовала ли моя прежняя, навсегда исчезнувшая жизнь?

Если он скажет нет – значит, не существовала”.

Это и есть трифоновский катарсис. В нем тоже звучит искупление “покосившегося времени”. Именно к этому катарсису Трифонов трудно шел всем своим творчеством, всеми своими заблуждениями и открытиями.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Традиции русского реализма в творчестве Трифонова