Сюжет и проблематика одного из произведений Н. Лескова Неблагодарная Родина (Н. Лесков, “Левша”)



Теперь все это уже “дела минувших дней”:
И “преданья старины”, хотя и не глубокой,
Но предания эти нет нужды торопиться забывать,
Несмотря на баснословный склад легенды и эпический характер ее главного героя.
Н. Лесков, “Левша”
В наше время, когда “американизация” молодежи идет полным ходом, когда голливудский ширпотреб вытесняет с экранов российские фильмы, а вместо “Пушкина и Гоголя” с базара несут “плейбой” и “ножки Буша”, особенно полезно обратиться к сатирическому творчеству Лескова.

/> Тульский Левша, несмотря на все посулы англичан, остается верен своей неблагодарной, но милой сердцу Родине. Другой же лесковский герой – Иван Никитич Сипачев, не оправдал упований своей родни и неожиданно для всех (и в первую очередь – для себя) умер “немцем”. История “онемечивания” “истинно русского человека” выглядит поначалу комически. Однако по мере развертывания повествования автор приобщает читателя к очень серьезным размышлениям о воинствующем пруссачестве, о его постоянном стремлении к германизации соседних народов.

Злободневная во времена Лескова проблема эта с

небывалой остротой предстанет перед людьми XXI века.
Значило ли все это для самого автора, что Россия “должна обособиться, забыть существование других западноевропейских государств, отделиться от них китайской стеною” ? В рассказе “Загон” дана символическая картина такой обособившейся России: “…темный загон, окруженный стеною, в которой кое-где пробивались трещинки, и через них в сплошную тьму сквозили к нам слабые лучи света”. Пролог к рассказу открыто оценочен и определяет основной тон повествования в целом.
Лесковская сатира оказывается в прямом родстве с щедринской: чего бы ни коснулся автор в “Загоне”, на всем лежит печать “глуповства”. Краткое отрезвление после позорного провала в Крымской войне (“интервал”) вновь сменяется стихией национализма и мракобесия. Одна задругой возникают и исчезают зловещие фигуры “обрусителей” и политических авантюристов у царского трона.

Уроки истории ничему не научили Загон, и его апофеозом недаром становится альянс “петербургских генеральш” с новоявленным “пророком” Мифимкой. Финал этот явно предвещает грядущую “распу-тинщину”, а сам рассказ буквально пронизан ощущением тупика, близкой катастрофы и неизбежного возмездия.
Но вернемся к “Левше”, название которого полностью звучит так: “Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе”.
Тут все та же тема, все то же беспокойство автора об ущербе преклонения перед иностранным. В данном повествовании Платов противопоставлен комическому образу самого государя:
“…А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: “Это не отворяется”, а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два – замок и вынулся.

Платов показывает государю собачку, а там на самом сгибе сделана русская надпись: “Иван Москвин во граде Туле”.
Англичане удивляются и друг дружку поталкивают:
– Ох-де, мы маху дали!
А государь Платову грустно говорит:
– Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем.
Сели опять в ту же двухместную карету и поехали, и государь в этот день на бале был, а Платов ещэ больший стакан кис-лярки выдушил и спал крепким казачьим сном”.
Левша еще не появился в повествовании, но уже расставлены акценты, уже комедийное начало заявлено, противостояние выявлено. Впрочем, это сделано и в первом абзаце, с великолепным мастерством утонченного стилиста:
“Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил. И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: “так и так, и у нас дома свое не хуже есть, – и чем-нибудь отведет”.
Посетивший Лескова в конце 1894 года литературный критик В. В. Протопопов записал за ним: “Я люблю литературу как средство, которое дает мне возможность высказывать все то, что я считаю за истину и за благо; если я не могу этого сделать, я литературы уже не ценю: смотреть на нее, как на искусство, не моя точка зрения…” При этом Лесков готов был признать, что “благородством направления” искупается даже недостаток художественности. “Разумеется, – добавлял он,
– гармонически целостное сочетание и той и другой – это высшая ступень творчества, но достижение ее выпадает на долю только настоящих мастеров, взысканных большими дарованиями”.
Думается, что именно в “Левше”, где автор использовал нестандартную стилистику, было достигнуто высокое “гармоническое сочетание” художественности и направления. Вот, едут государь и казак Платов домой, друг на друга обиженные. По-всякому можно рассказать эту поездку.

Лаконично, в стиле газетного очерка, растянуто, с бытовыми, дорожными подробностями. Лескову хватает одного предложения, искрящегося юмором:
“…они и ехали молча, только Платов на каждой станции выйдет и с досады квасной стакан водки выпьет, соленым ба-раночком закусит, закурит свою корешковую трубку, в которую сразу целый фунт Жукова табаку входило, а потом сядет и сидит рядом с царем в карете молча. Государь в одну сторону глядит, а Платов в другое окно чубук высунет и дымит на ветер. Так они и доехали до Петербурга, а к попу Федоту государь Платова уже совсем не взял.
– Ты, – говорит, – к духовной беседе невоздержан и так очень много куришь, что у меня от твоего дыму в голове копоть стоит.
Платов остался с обидою и лег дома на досадную укушетку, да так все и лежал да покуривал”.
В чем-то “Сказ о тульском косом Левше” похож на рассказы Зощенко. Та же самая вроде народная, но где-то пародийная речь, то же самое обыгрывание внешне не смешных, но в трактовке авторов очень смешных подробностей.
Например, передача блохи государыне заняла в изложении Лескова одну строчку, где царица оказалась смешной позер-шей: “Императрица Елисавета Алексеевна посмотрела блохи-ны верояции и усмехнулась, но заниматься ею не стала.
– Мое, – говорит, – теперь дело вдовье, и мне никакие забавы не обольстительны”.
Новый государь, Николай, явно симпатичен автору, в отличие от Александра Павловича, преклонявшегося перед иностранцами. И рассказ о нем, не теряя юмористического звучания, приобретает почтительность:
“Государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть Платов насчет междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:
– А что же, как мои тульские мастера против аглицкой нимфозории себя оправдали?
Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.
– Нимфозория, – говорит,- ваше величество, все в том же пространстве, и я ее назад привез, а тульские мастера ничего удивительнее сделать не могли.
Государь ответил:
– Ты – старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не может.
Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, и как досказал до того, что туляки просили его блоху государю показать, Николай Павлович его по плечу хлопнул и говорит:
– Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут что-нибудь сверх понятия сделано”.
Ну а дальше действие развивается по известному каждому школьнику сценарию. Левша, который “мельче этих подковок работал: гвоздики выковывал, которыми подковки забиты”, направлен за границу, там он спокойно отказывается от предложений остаться насовсем, наивно поясняя любовь к Родине привычками и оставшимися родственниками. При осмотре оружейных заводов он обращает особое внимание на уход англичан за оружием – там дульные каналы не чистят, как в России, кирпичной крошкой.

Это важная военная информация, и Левша стремится домой. Потом пьянка с моряком (“Началось у них пари еще в Твердиземном море, и пили они до рижского Динаминде, но шли все наравне и друг другу не уступали и до того аккуратно равнялись, что когда один, глянув в море, увидал, как из воды черт лезет, так сейчас то же самое и другому объявилось. Только полшкипер видит черта рыжего, а Левша говорит, будто он темен, как мурин”), больница…
И уже перед смертью мастеровой просит: “Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся”. Не сказали, не сочли нужным. “А доведи они левшины слова в свое время до государя, – в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был”.
В 12-й главе автор как бы резюмирует рассказанное. И стоит привести его “резюме” хоть частично, потому что лучше уже не скажешь:
“Таких мастеров, как баснословный Левша, теперь, разумеется, уже нет в Туле: машины сравняли неравенство талантов и дарований, и гений не рвется в борьбе против прилежания и аккуратности. Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали, которая иногда превосходила меру, вдохновляя народную фантазию к сочинению подобных нынешней баснословных легенд.
Работники, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им практическими приспособлениями механической науки, но о прежней старине они вспоминают с гордостью и любовью. Это их эпос, и притом с очень * чел овечкиной душою” “.
Да, ” гений не рвется в борьбе “, а ” машины не благоприятствуют артистической дали”. И нынешнее поколение не способно пока порождать мастеров с “человечкиной душой”. Остается надеяться, что мы научимся “не чистить свои ружья кирпичом” и не склоняться перед западным ширпотребом.
Время показало, что сам художник поднялся на эту высшую ступень творчества, так как оно не только не обесценило значение ярких и мудрых книг Лескова, а, напротив, высветило их глубины. На расстоянии длиною в столетие яснее становится “гармонически-целостное сочетание” художества и мысли, той самой, в которой так долго отказывали Лескову. И творческое наследие классика становится все необходимее нам, современникам нового века.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Сюжет и проблематика одного из произведений Н. Лескова Неблагодарная Родина (Н. Лесков, “Левша”)