Почему Марк Твен выбрал именно этот псевдоним



Свое литературное имя Марк Твен выбрал не случайно. Во времена, когда он был лоцманом, на всем точении Миссисипи, перерезавшей Америку пополам с севера на юг, не было ни одного маяка – только одноразовые буйки, которые ставил сам лоцман, шестом прощупав дно и сбросив с вельбота загнутую доску с тяжелым камнем на одном конце, свечкой в бумажном фонарике – на другом. Лоцман замерял глубину и кричал своему помощнику на рубку. “Марк твен!” – отметь, что до дна две сажени (около четырех метров) и, значит, пароход может пройти.

За этой подписью – Марк Твен – с 1863 года выходило в свет все, что он печатал. Должно быть, закончив книгу и подписывая ее, он каждый раз вспоминал свои родные места и вольную речную жизнь. И ему хотелось, чтобы в написанном им всегда была частичка этого неповторимого света, глоток воздуха, который при одном воспоминании кружил ему голову ощущением бесконечного счастья.

А настоящая его фамилия была Клеменс. Сэмюэл Клеменс, сын судьи Джона Клеменса из Ганнибала. Точнее, не из Ганнибала, а из деревушки Флорида, где будущий писатель родился 30 ноября

1835 года.

В этой деревушке, вспоминал Твен, “было сто человек жителей, и я увеличил население ровно на один процент. Но каждый исторический деятель может похвастаться, что сделал больше для своего родного города”. Родным городом, впрочем, был все-таки Ганнибал, куда Твена привезли, когда ему не исполнилось и четырех лет. Жителей здесь было много – целых полторы тысячи.

Ещо больше обитало в Ганнибале бродячих собак и кошек. Сердобольная мать Твена вечно их подбирала л подкармливала. Между двумя холмами, круто обрывающимися к Миссисипи, налезали друг на друга как попало выстроенные хибары, лачуги, хижины, сараи, склады, дымили лесопилки, тучи мух вились над свалкой неподалеку от боен.

Две церкви упирались окнами одна в другую, хозяева двух безнадежно прогоравших гостиниц наперебой расхваливали свои заведения случайному постояльцу, у кузницы впритык стояли фермерские повозки, а на задворках табачной фабрики стайки ребятишек играли в индейцев, в кораблекрушение и в воину.

Весной и осенью городок на несколько дней пустел – все отправлялись на охоту. Медведи и волки отступили в лесную глушь, но олени паслись стадами прямо за окраиной, а караваны перелетных гусей и уток издавна облюбовали окрестные заводи и озера, служа легкой добычей. Порох был дорог, и зря его не тратили.

Диких голубей ночами сбивали палкой прямо с веток, предварительно ослепив соломенными факелами. Нравы здесь были простые, словно и не начинался XIX век с его “золотыми лихорадками”, жестокими битвами за место под солнцем и массовым помешательством на деньгах, деньгах, деньгах… В Ганнибале деньги расходовали редко, приберегали до поездки в Сент-Луис или в Новый Орлеан. Расплачивались кто дровами, кто свининой, кто репой и луком или сахаром л мануфактурой.

О медицине и не слыхивали, лечились по старинке, домашними средствами, а на крайний случай посылали за фельдшером. Книг, кроме библии, не держал никто, поглазеть на заезжего собирался весь город, и пьяному гастролеру ничего не стоило дурачить этих простодушных провинциалов, неся ахинею и выдавая ее за творения Шекспира. Было две школы, где обучали чтению, письму и закону божьему,- годам к тринадцати образование считалось законченным, о продолжении не помышляли.

По воскресеньям детей в обязательном порядке отправляли в храм, где они слушали проповеди, пели гимны и зубрили наизусть евангельские тексты. Для Сэма это была тяжелая мука. С детства наделенный пылким воображением, он совершенно ясно представлял себе то, о чем вел речь священник: Сатану, протягивающего к нему свою когтистую лапу из-за невыученных заповедей Моисеевых, серные испарения и полыхающий огонь адских печей, куда его вот еейчас швырнет злорадный искуситель рода человеческого.

На всю жизнь он сохранит глубокое отвращение ко всякой религиозности. Церковь ои считал первой виновницей всевозможных преступлений против разума, человеческого достоинства и свободы: “В морях невинной крови, которые были ею пролиты, могли бы без помех разместиться все флоты мира”. Бесчисленны явные или скрытые насмешки над библейскими легендами и евангельскими назиданиями, рассыпанные по его книгам. Порой он беззлобно подтрунивает – то над Адамом и Евой, такими нелепыми, если из сказок переместить их в реальный мир, то над Сатаной, умным и даже симпатичным джентльменом, хоть под пиджаком он и прячет свой козлиный хвост.

Но Твен умел быть и резким. Он не простил церковникам ни креста, которым они освящали истребление туземцев в колониях, ни костра, на который взошла одна из его любимых героинь – великая французская крестьянка Жанна д’Арк.

А пока он спасался от их всевидящего ока и карающей длани, убегая после воскресной школы на реку. Сразу за бойнями протекал Медвежий ручей; из него брали песок, и образовалась глубокая яма – замечательное местечко для ныряния. Сэм тонул в этом ручье два раза, еще шесть раз он тонул в Миссисипи – по счастью, его всегда вытаскивали и откачивали. “Не помню, какие именно люди своим несвоевременным вмешательством воспрепятствовали намерениям провидения, которое куда мудрее их”.

В детстве он порой совершенно серьезно считал, что провидение вознамерилось сурово покарать его за грехи, загубив едва начавшуюся жизнь. Да ведь и была к тому причина! Оп грешил тяжко, прямо-таки непростительно.

В воскресной школе Сэм и его приятель Уилл Боуэп затеяли игру в карты. Священник едва не застал их за этим занятием, и они поспешно засунули колоду в обшлага висевшего на стене стихаря. То-то был конфуз, когда, облачившись в стихарь, священник широким жестом благословил паству, и на ее головы посыпались короли да валеты.

Он был совсем не похож на “Примерного Мальчика”. Такой находился обязательно, и все мамаши им восхищались: ну просто ходячее совершенство – по манерам, поведению, сыновней почтительности, набожности, школьным отметкам. Сэм мечтал перетопить их в Медвежьем ручье. Его удивило и страшно испугало, что провидение, кажется, исполнило его сокровенные мечты.

Воскресную школу вместе с Сэмом посещал тщедушный и слабенький мальчик по прозвищу Немчура. У него была удивительная память на библейские стихи – Немчура мог прочитать три тысячи строк, пи разу не споткнувшись, и уже пять раз его награждали иллюстрированной Библией. Тоскливо-добродетельный, он пользовался дружной ненавистью соучеников, не упускавших случая поиздеваться над его благовоспитанностью. Как-то отправились нырять к яме на Медвежьем ручье и поспорили, кто дольше продержится под водой.

Бочары вымачивали в яме ивовые жерди для обручей – надо было, нырнув, ухватиться за жердь и сидеть, пока хватит дыхания. Немчура не выдерживал и мгновения, его голова тут же появлялась на поверхности под хохот и улюлюканье товарищей. Собрав всю свою волю, он нырнул еще раз – сейчас он докажет, что и ему по силам достать до самого дна, а ребята пусть считают время.

Перемигнувшись, мальчишки попрятались в зарослях ежевики и приготовились всласть посмеяться, когда Немчура увидит, что берег пуст и он зря старался. Прошло несколько минут. Поднялась тревога. Бросили жребий, и Сэму выпало нырнуть вслед за Немчурой – посмотреть, что случилось.

Б мутной воде он нащупал холодную руку: Немчура застрял между жердей и не смог выпутаться. В ужасе, кое-как натянув на мокрые тела шганьг и рубашки, компания разбежалась по домам. Ночью поднялась неистовая гроза. Такие гроаы разражались всякий раз, как происходили беды и несчастья.

Так было и годом раньше, когда в Миссисипи утонул, свалившись с пришвартованной баржи, Клинт Леве-ринг. Течением тело вынесло на середину реки, мелькнул над волной выгоревший от солнца вихор, и больше никто не видел беднягу Клинта, заводилу всех детских игр. Спустили паром и поисковые лодки, стреляли над водой из пушки, пускали по реке ломти белого хлеба с несколькими капельками ртути (согласно поверью, они точно указывают место, где покоится утопленник) – все напрасно.

Оба раза грозы выдавались жестокие. Они бушевали до самого рассвета. Был ветер, раскалывалось над крышами небо, хвостатые молнии призрачным светом на секунду озаряли притихший городок, и снова налетал дождь – злой, упрямый. Трясясь под своим одеялом, Сэм размышлял о божьем гневе и неотвратимости наказания.

С Клинтом все обстояло более или менее ясно: он отлынивал от воскресной школы, чертыхался, ловил рыбу, когда надо было идти на церковный праздник, мог приврать – словом, вполне заслужил свой жребий. Но сам он, Сэмюэл Клс-монс, многим ли он лучше? И выходит, гореть ему в адском пламени рядом с Клинтом. Так ведь и священник предупреждал на вечерней проповеди: без верховной воли и волос не упадет с головы, все предопределено свыше, кто не покается – не спасется.

И теперь, сама природа подтвердила его слова. Чур нас, чур, да уж не сам ли Сатана бьет копытами в хлипкие стены клеменсовского дома, требуя душу Сэма?


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Почему Марк Твен выбрал именно этот псевдоним