Пересказ романа “Маруся Чурай” – Гонец к гетману



Полтавский полк выходит на заре А время идет. Всюду продолжается борьба. В боях решается судьба народа: Там бой гремит. Там погибает наша воля.

Там нужны руки, и оружие. И что там чья-то маленькая судьба, чья-то жизнь! Все будто бы правильно.

Был суд и вынесен приговор. Но молчит Полтава, потрясенная собственным поступком. Может эта тишина такая напряженная, потому что никто не поет песни, провожая полк в поход, на смертный бой. Кормите коней.

Неблизкая дорога. Благословите в дорогу, матери. А что там будет, смерть или победа, – Полтавский

полк выходит на заре!.. Огненная звезда в небе пролетала, сычи кричали, вестники беды.

Что стоит жизнь? Ну, казнят еще кого-то. Промчался всадник по немой Полтаве – в сердце города громом отдалось… Тот всадник зовется Искрой Иваном.

Ему сегодня тяжелее, чем кому-либо. Он посланец Полтавы к гетману Богдану Хмельницкому.

Что же думает Маруся в те три дня перед казнью? Прошла жизнь. Последние дни уже как-то найдусь.

Но уже и конец. Переночую и смерть. Обрывается жизнь, такая молодая. Она уставшая крайне, разуверенная, покинутая, и к тому же, как оказывается, невиновна в смерти Григория.

И все же

Маруся упрекает себя: “Ой, льются слезы материнские, льются! Святая печаль, печаль без горечи. Погибнут ребята. А как погиб, как погиб ты?” Она знает: там сейчас полк отправляется в поход: “И где-то там толпы, толпы, там люди!

Там зори в небе чистые. Еще женщина мужу падает на грудь, и дети тянут руки к стременам. Чья-то плачет невеста. Там вышли все – и немощные, и малые.

И только я к этому непричастна. Я лишняя людям на своей земле. А полк идет. Уже кто-то другой стал под хоругвь.

Хорунжие есть, нет только Григория. А я жива… для чего я еще живу?!”. И погружается Маруся в воспоминания.

Душа летит в детство, как в теплые края, потому что ей в мире тепло только там.

И в этих воспоминаниях она и Григорий всегда вместе: работают, помогая родителям, играют, слушают рассказы деда Галерника о войнах, о плене, щедруют на праздники. Казалось, что вся жизнь – это праздник. Почему-то вспомнились ночи на Купала… Звездами ночь высокая накрапывала.

Бездонное небо и безграничный мир, а нам всего по восемнадцать лет. Такие несмелые, еще дрожат уста. Так до утра – ночь и прошла.

Но было и первое горе – страшная гибель отца. Что кто там покаялся, только тот и выжил. А отец же наш, он покаяться не мог. Он гордый был, Гордеем он и звался.

Он рыцарь был. Стоял на смерть. Никогда не каялся.

Ему скрутили руки и сдали… Людей сгоняли. Мать моя упала, и крик замер у нее на устах. А когда Маруся услышала, как о судьбе ее отца поет песню кобзарь, из переполненной души впервые полилась и ее песня.

И где-то в те дни, несмело, случайно, хоть песню составила не одну, печаль я коснулась впервые слово, как тот кобзарь коснулся своей струны. Она так уважала и любила родителей, ведь они были для нее образцом во всем. А как они любили друг друга!

Девушкой Маруся мечтала, что когда-то и у нее будет такая любовь: Я – сумасбродная. Я – ребенок любви. Мне без нее белый свет не нужен…

Следовательно, она создала в мечтах, выдумала свою любовь: “Моя любовь челом достигала неба, А Григорий ходил ногами по земле”. Только мать сердцем понимала, как ошибается дочь, ведь Григорий – “Бобренко. Он же не Чурай”. – Ох, не ровня! Ты говоришь – отец, а жизнь бежит.

Наш отец из тех, которые умирали первые.

А Григорий Бобренко – из тех, которые хотят жить. Ему понравилась не столько другая девушка, сколько достаток ее родителей. Вот здесь и взошли мамины семена!

А нужно жить, сын, на земле. Дом запущен. Подмокло сено. Поломалась телега.

Все просит рук. Все ждет хозяина, и денег, денег нужно позарез! Он настоящий сын Бобренчихи.

Маруся, поражена вестью об ухаживании Григория за Галей Вишняковной, ходила, как будто больная. Остановить Григория не сделала и попытку, хожу, качаюсь, как после болезни. И хоть бы злоба какая или вражда, – нет ничего. Пустота.

Пустота. Она все пыталась понять: почему? Но не было ответа.

И, забыв о порядочности, насмехалась над ней Галя, и смех тот торчал в спине Маруси, как нож. Никогда не заплакала при людях обиженная до самого сердца Чураевна.

Теперь, когда Григорий случайно выпил ее яд, она еще больше хочет смерти, как желанного отдыха: “Хоть там уже дыхну на полную грудь, увижу вблизи Господа хоть раз. Так будет лучше. Трудно было, люди, и вам со мной, и мне среди вас.

И вот последнее утро. А, может, я и в самом деле уже причинная? Умер мой Григорий с открытыми глазами.

И, отстрадавшись, снова, по-видимому, страдал. Потому что он же здесь оставил меня одну. Я иду. Я скоро.

Я догоню”. Мать принесла для нее новую одежду, сапоги, ожерелье. Вероятно, она надеялась видеть дочь красивой, счастливой, но не судились.

Пылает Украина. Везде продолжаются бои: В Киеве – пекло. В Хвастове – черно. Кипит и клекочет все за Днепром.

Степями, лесами, где через долины, по дороге, а где и напрямик “гонец настигает рассвет”. Посланец Полтавского полка боится, что не успеет, но он преисполнен надежды на справедливость. Его путь лежит к Белой Церкви, где находится Богдан Хмельницкий. Над Белой Церковью полоса багряная.

Все к Богдану и все от Богдана – из тьмы вырастают и в тьме тают. И вот он добрался до гетмана: …Гетман поднял бессонницей обожженные глаза. Гетман сидел за столом в шатре.

Трое старшин – в рубцах, в кровавых клочьях – прямо из боя – говорили о бое на Днепре…

Здесь, может, идет речь о судьбе страны! – а я о чьей-то там одной жизни! К нему и обратился Иван Искра, это он посланец от Полтавского полка. Известив о том, что полк в дороге, Иван рассказал грустную историю Маруси Чурай и попросил вступиться.

И великий Богдан по-человечески понял все и рассудил. Может, вспомнил славного Гордея Чурая, может, песни Маруси, которые пела вся Украина, и сам не раз в походе их пел и удивлялся, безмерно удивлялся, – что вот скажи, какая дана ей сила чтобы так петь, такие слова!.. Богдан подал приказ гетманский свой печатью скрепленный свиток. Что в нем?

Успеет ли Иван в Полтаву вовремя?

Раздел V. Казнь. На рассвете Маруся уже готова к казни. Душа почти спокойна. Глазами вбирает девушка такие будничные картины, которые в другой раз ничем бы и не остановили внимания.

Неужели отпела? Душа в безвестность полетит. Хоть пучок калины мне на грудь положат? – вот о чем переживает Маруся – вопросом девичьей чести, потому что это важно как и для нее, так и для матери.

Как ей больно в настоящий момент! Как выдержит мать этот страшный груз – смерть своего ребенка?! А в степи среди ковылей уже готовая виселица. И по пути уже потянулись туда люди: Что их ведет – и хорошего, и злого?

Где есть та грань – кто люди, кто толпа? Что оно делается с людьми! Вон какая-то бабенка еще и ребенка с собой взяла. Все ожидают.

Чего? Зрелища? Заглядывает к каждому в глаза Леско Черкес, напоминая о давнем обычае.

Если кто-то добровольно соглашается жениться на приговоренном к казни, то его миловали. Но Черкесу отказывают: “Ты же не девушка, здесь же наоборот”. Толпа безжалостна, у нее нет души.

И вот в толпе прошелестело: “Ведут!” Какая-то она не похожая на убийц. Преступница – а так бы и снял шапку.

На смерть идет, – а так бы и поклонился. Маруся шла, красивая и гордая, такая, какой ее знали всегда. Никогда никто из этой толпы не увидит ни слезу, ни страдание, на ее лице. Потому что она – Чураевна.

Так когда-то гордо принял смерть ее отец, так делали ее великие предки – не склонялись. Поймет ли это толпа? А зачем? Они чужие.

Может, именно такую гордость не прощали ей, потому что не каждому по силам жить с высоко поднятой головой, невзирая на кривотолки ограниченных, суеверных людей. Они – толпа.

А настоящий народ – это такие, как она, как Искра, Черкес, как Чурай и Хмельницкий. От них и пришло спасение. Иван успел вовремя. Гетманский приказ упразднил приговор суда, потому что “смерть повсюду, а жизнь одна”: “В тяжелые времена кровавого произвола смертей и наказания имеем достаточно.

И так смерть уже отовсюду. То будет ли оно нам толком – пустить прахом еще одну жизнь? Чурай Маруся виновата в одном: совершила преступление в отчаянии страшном. Поступив зло, она не преступна, потому что только измена есть тому причина.

Не свободно тоже, карая, при этом не учесть также и добродетелей, ее песни, – как жемчужины, как дивное сокровище. Тем более в настоящий момент, при такой войне… О наших битвах – на бумаге голо.

Лишь в песнях огонь тот пылает. Такую певицу покарать на горло, – и это же не что, а песню задушит!”. Но наказание и так было достаточным: девушка уже пережила свою смерть.

И когда объявили, что она свободна, Маруся будто окаменела. Стояла и не двигалась. Когда привезли ее мать, опомнилась: хоть матери радость.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Пересказ романа “Маруся Чурай” – Гонец к гетману