М. М. Зощенко и его сатира



Биография замечательного русского писателя Михаила Михайловича Зощенко насыщена разнообразными событиями. В 20 лет ушел добровольцем на Первую мировую войну. Был ранен, четырежды награжден. После февральской революции, при Временном правительстве, работал начальником почт и телеграфов.

Судьба не раз испытывала этого человека. Он был и пограничником, и командиром пулеметной команды, и секретарем полкового суда. Демобилизовавшись, он попробовал себя в роли писателя. Богатый жизненный опыт пригодился, стал материалом его сатирических рассказов.

В 1921 году он пришел в литературную группу “Серапионовы братья”. Так началась писательская биография Михаила Зощенко.
Первой блестящей удачей Зощенко были “Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова”. С этих рассказов и начался Зощенко-сатирик.
Главный герой этого цикла рассказов побывал на войне и захватил начало революции. Но в его психике можно увидеть следы далеких годов крестьянского рабства. Устранив самого себя из рассказов, Зощенко дал возможность главному герою говорить свободно, полностью раскрыться.

/> “Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова” положили начало галерее зощенковских героев, открытие которых стало исторической заслугой Зощенко перед русской и мировой культурой.
Поразивший Зощенко с первых же шагов его творчества разрыв между масштабом революционных событий и консерватизмом человеческой психики сделал писателя особенно внима тельным к той сфере жизни, где, как он писал, деформируются высокие идеи и эпохальные события. Так, инертность человеческой природы, косность нравственной жизни, быт стали основными объектами художественного понимания Зощенко.
“Я был жертвой революции”,- заявляет один из героев Зощенко в момент, когда высоко ценились революционные заслуги. Это рассказ “Жертва революции”. Читатель ждет описания крупных событий в этом произведении, но в нем все буднично.

В рассказе главного героя революция видится через призму обыденных событий: натирания полов, мелких дел по хозяйству. Где-то гремят бои, где-то слышатся выстрелы, а герой все думает о натертых полах, о пропавших хозяйских часиках. Ровным перечислением мелких событий в жизни главного героя Зощенко наметил контуры мира, где не существует резких сдвигов и где революция не входит в сознание человека как решающий катаклизм эпохи.
Эти два мира не выдуманы автором, они действительно существовали в общественном сознании, характеризуя его сложность и противоречивость. Наделавшая немало шума фраза Зощенко: “А мы потихонечку, а мы полегонечку, а мы вровень с русской действительностью” – вырастала из ощущения тревожного разрыва между двумя мирами, между стремительностью фантазий и русской действительностью. У Зощенко был свой ответ: проходя путь, лежащий между этими мирами, высокая идея встречала на своем пути препятствия, коренившиеся в инерции психики, в системе старых, веками складывавшихся отношений между человеком и миром.
В поведении людей с неразвитым сознанием Зощенко увидел опасную, скрытую потенцию: они пассивны, если “что к чему и кого бить не показано”, но когда “показано”, они не останавливаются ни перед чем, и их разрушительный потенциал неистощим: они издеваются над родной матерью, ссора из-за ершика перерастает в целый бой (“Нервные люди”), а погоня за ни в чем не повинным человеком превращается в злобное преследование (“Страшная ночь”).
В чем значение этого открытия? Не только в том, что писатель опроверг версию идеологов о быстром рождении “нового человека”. Как художник, он запечатлел другой феномен: в сознании людей старые привычки и представления укоренены так глубоко, что даже когда одна идеология сменяет другую, в человеке сохраняются все прежние представления о жизни.
Критика нападала на Зощенко за его мелковатого героя, он оправдывался, сам не понимая, какую бесценную услугу оказал современникам, сделав центром изобразительной системы способ мышления героя.
В рассказе “Тормоз Вестингауза” чуть подвыпивший герой хвастается тем, что все может сделать и все сойдет ему с рук, потому что он простого происхождения.
Зощенко удалось расщепить пассивную устойчивость нравственного комплекса бывшего “маленького” человека и раскрыть отрицательные стороны его сознания.
Если бы Зощенко оставался только сатириком, ожидание перемен в человеке могло бы стать всепоглощающим. Но глубоко скрытый за сатирической маской морализм писателя, даже интонационно напоминая Гоголя, обнаружил себя в настойчивом стремлении к реформации нравов. С конца 20-х – начала 30-х годов сам Зощенко стал считать свою позицию созерцательно-пассивной, немного недооценивая возможности сатирического изображения, игнорируя природу собственного художественного видения.
Судя по произведениям 30-40-х годов – повестям “Возвращенная молодость”, “Голубая книга” и “Перед восходом солнца”,- Зощенко в качестве модели исследования использовал и себя. Пережив революцию, он по себе знал и чувство страха перед его величеством случаем и несовпадением человека с самим собой, и леность сознания, не сумевшего преодолеть жуткую правду реальной жизни. Свое личное несовпадение с окружающей жизнью, невозможность слиться с нею он относил к самому себе и в себе же пытался найти причины, как он говорил, своей мрачности. Отчасти он был прав.

В 40-е годы настороженное отношение критики к его “издевательским”, как отмечалось, “анекдотам” о революции было поставлено в прямую связь с аполитичностью “Серапионовых братьев” и в конце концов в 1946 году закончилось громким политическим скандалом, что стоило Зощенко здоровья и сократило его жизнь. В 1958 году писатель умер.
Читая рассказы и фельетоны М. Зощенко, всегда смеешься, как смеялись и современники писателя. Но потом с некоторым страхом начинаешь замечать, что при всей юмористичности изложения, при всех забавных и виртуозных поворотах сюжетов произведения не дают поводов для веселья. И в самом деле, как же мы жили все эти долгие десятилетия, если нас и зощенковских героев мучают одинаковые проблемы, т. е. мы по-прежнему находимся там, откуда хотели уйти? Бег на месте хорош для утренней зарядки, но не для общественного развития.

Вот тут-то и видишь, что ни уровень жизни, ни уровень нравственности принципиально не изменились.
Взять хотя бы жилищный кризис, от которого сатанели зощенковские обитатели коммуналок. Мы строим, строим, строим, рапортуем о миллионах квадратных метров и сотнях тысячах новых квартир – и они действительно есть,- но жилищный кризис остается. А самодурство и непрофессионализм больших и малых начальников, многократное осмеянное писателем!

А издевательские, бессмысленные и бесчисленные чиновничьи правила и установления, по поводу которых выпущено столько сатирических стрел! Вот, правда, одно обстоятельство, вроде бы переменившееся: персонажи Зощенко постоянно озабочены нехваткой денег, мы же утверждаем, будто средств у населения скопилось непомерно много (не принимая, конечно, в расчет сорок, пятьдесят, если не все восемьдесят миллионов тех, кто живет за чертой бедности).
Почти в каждом сатирическом произведении писателя находятся неоспоримые приметы сегодняшнего дня.
Что же касается нравственного состояния послереволюционного и нынешнего общества, то, хотя факторы, влиявшие на него тогда и влияющие теперь, тождественны не на все сто процентов, главные из них совпадают, ибо, как ни крути, а бытие все-таки определяет сознание. За какую нить ни потяни – обнаружишь разительную одинаковость житейского и социального поведения обитателей двадцатых годов и наших современников.
О чем писал Зощенко? Об одичании человека, замороченного барабанным боем пропаганды, замордованного непреходящими бытовыми неурядицами, ожесточенной борьбой за жалкие по сути своей преимущества перед другими. Тут уж не до благородства, сострадания и воспарения духа.

Тут может разгореться жаркая потасовка из-за примусного ежика, произойти динамитная диверсия по поводу нескольких украденных полешек дров. Ложь становится нормой: если врет власть, то неизбежна цепная реакция, доходящая до самого низа, где пациент не считает зазорным обмануть врача, управдом объегорить жильцов, мелкий чиновник – посетителя… и так до бесконечности.
Но ведь и сейчас мы не на шутку встревожены тем же: катастрофическим падением нравов с последствиями куда более жестокими и страшными: разгулом уголовщины, коллективным озлоблением, находящим выход то в межнациональной ненависти, то в требованиях насильственного уравнивания имущественного положения.
Много десятков лет назад писатель едко высмеял городские власти, вздумавшие разбить на месте кладбища парк с аттракционами. Что бы он сказал теперь, когда то и дело слышишь об осквернении могил, кражах надгробных памятников, обворовывании покойников в крематориях, устройстве на месте кладбищ автостоянок, танцплощадок или еще чего-нибудь в таком же роде? Читая Зощенко, узнаешь, что бичом его времени было повальное пьянство, мелкое воровство на фабриках и заводах, давняя российская беда – взяточничество, мздоимство. Но разве все это прошло или хотя бы уменьшилось?

Вопрос чисто риторический…


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

М. М. Зощенко и его сатира