Литературное творчество Шукшина В. М



Василий Макарович Шукшин вступил в литературу с рассказами о русской деревне. Первый сборник рассказов, опубликованный в 1963 году, назывался “Сельские жители”. Однако основной проблемой его творчества, в отличие от других писателей, разрабатывавших деревенскую тематику, стала проблема “межкультурья”. Писателя больше волновала судьба крестьянина, с переселением в город оторвавшегося от родной почвы, но и не укоренившегося в городе.

С первых же своих произведений Шукшин ставил критиков в тупик: положительные его герои или отрицательные?

На этот вопрос невозможно было ответить как-то определенно, ибо своими “чудачествами” они озадачивали, с непривычной точки зрения заставляли думать о добре и зле, об истинной и ложной красоте…

Определение “чудик” для шукшинского героя критиками было найдено не сразу. Поначалу творчество Шукшина соотносилось с творчеством писателей-“деревенщиков”, затем его героев стали называть “промежуточными”, в силу того что от деревни они отошли, а к городу пристать не могут, потому и страдают. Если же действие происходит в деревне, то вовсе не о деревне и не о деревенском жителе

вроде бы идет речь. “Чудиком” шукшинского героя назвали после того, как в 1967 году в “Новом мире” был опубликован рассказ писателя, который так и назывался – “Чудик”. “Меня больше интересует “история души”, и ради ее выявления я сознательно и много опускаю из внешней жизни того человека, чья душа меня волнует” – так писал В. Шукшин, “возражая по существу” тем литературным критикам, которые называли его “бытописателем”.

Душа человеческая, мятущаяся, страдающая, тоскующая, пытающаяся “перемочь” себя, – вот сквозной образ в его творчестве.

Не может забыть войну в рассказе “Миль пардон, мадам!” талантливый в охотничьем деле Бронька Пупков, потому и “чудит”, рассказывая историю о том, как он покушался на Гитлера. Беспокойная душа Броньки болит от того, что не довелось ему принимать участия в боевых действиях на фронте, а выдуманная героическая история позволяет хоть на время облегчить эту боль. И Шукшин понимает своего героя, не осуждает его, а жалеет, дает ему возможность пережить момент “ликования”, не случившийся у Броньки в реальной жизни.
Страдает душа Василия Князева (“Чудик”), Ивана Петина (“Раскас”), Вени Зяблицкого (“Мой зять украл машину дров!”) – всех и не перечислишь! – от злобы человеческой, которая, похоже, утверждается в жизни как норма: “…Веня часто злился на людей, но не боялся их, теперь он вдруг с ужасом понял, что они бывают – страшные”.
Чудачеством оборачивается и забота Семки – “забулдыги, но непревзойденного столяра” – из рассказа “Мастер”. В попытках уберечь от разрушения церковь – “светлую каменную сказку”, созданную “неведомым мастером”, Семка Рысь обращается за помощью и к светским, и к церковным властям. Однако везде “мастер” получает отказ, и ничего другого ему не остается, как напиться на “поповские деньги” (откуп?) и больше “про талицкую церковь” “не заикаться”.
В полной мере представление об измаявшейся душе современного человека выражено Шукшиным в рассказе “Верую!”. Этот рассказ писатель считал одним из лучших своих произведений. Примечателен в нем образ священника, с которым герой рассказа Максим поделился своими размышлениями о смысле жизни.

Оказалось, что и у священнослужителя на душе нет покоя, хотя, по его же признанию, “у верующих душа не болит”.
Размышляя о своем герое Егоре Прокудине из киноповести “Калина красная”, писатель в одном из интервью так объяснял его душу: “Устраивает дикий кутеж, швыряется деньгами направо и налево, бегает за каждой юбкой. Что это? Прожигание жизни?

Разврат? Погоня за утехами и развлечениями измаявшегося в заключении мужика?
Да нет. Меньше всего это. Не женщин ищет Егор, не сладкой жизни и не забвения вовсе.

А праздник для души. Ищет, не находит и мается. Душа его не на месте.

Он тоскует и мечется, шарахается из одной крайности в другую, потому что сознает где-то, что живет неладно, что жизнь его не задалась”.
Между тем приходит к Егору прозрение, находит он себя в любви к женщине, к матери, к родной земле, но в этот момент герой погибает. Вам, наверное, знакома русская народная поговорка “Рад бы в рай, да грехи не пускают”. Прошлое – вот за что пришлось заплатить Егору своей собственной жизнью.
Шукшин был далек от сентиментального пафоса в обрисовке народных характеров. В “рабочих записях” писателя содержится довольно резкое высказывание по поводу его отношения к созданным им героям: “Во всех рецензиях только: “Шукшин любит своих героев… Шукшин с любовью описывает своих героев…” Да что я, идиот, что ли – всех подряд любить?!

Или блаженный?..” Действительно, среди его персонажей немало и таких, хамоватых и злобных, которые вызывают совсем иные чувства. Так, например, В. Распутин очень точно указал на два отрицательных человеческих типа, созданных Шукшиным, которые символизируют современность, – это “так называемый маленький человек”, овладевший приемами демагогии, и Герострат, получивший “небывалый оперативный простор”.
Олицетворением первого типа является Глеб Капустин – герой рассказа “Срезал”, вредный, несимпатичный мужичок, “срезающий” земляков, наезжающих время от времени в родные края. В критике образ Капустина получил прямо противоположные оценки: от хама-“демагога” до мужика, режущего правду-матку, невзирая на лица. В. Коробов заметил, что “некоторые дорогие собственные выстраданные мысли” Шукшин “вложил в уста и этому персонажу”. Вполне возможно, но это не дает оснований идеализировать Глеба.

Все-таки, говоря словами самого Шукшина, “если мы чем-нибудь сильны и по-настоящему умны, так это в добром поступке”. Второй тип – “Герострат” – в полной мере явлен в образе Николая Сергеевича Шурыгина – героя рассказа “Крепкий мужик”. Именно по этому названию получил определение в критике шукшинский тип предприимчиво-самодовольного человека.

В финале рассказа возникает перекличка с гоголевским образом “птицы-тройки” из поэмы “Мертвые души”: “Мотоцикл вырулил из деревни, воткнул в ночь сверкающее лезвие света и помчался по накатанной ровной дороге в сторону райцентра. Шурыгин уважал быструю езду”. Это наш современник, который не задумываясь сносит церковь, построенную еще в XVII веке, чтобы “на халяву” заполучить кирпичи для постройки свинарника.

Предприимчивость Шурыгина, попирающая святыни, возводит этот образ к типу “мертвых душ”, изображенных Н. В. Гоголем.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Литературное творчество Шукшина В. М