Лирика Семена Липкина

В лирике Семена Липкина (род. 1911) образ культуры не так акцентирован, как у Тарковского и Самойлова. Дело в том, что в его поэзии культурные темы всегда соотнесены с двумя другими художественно-философскими рядами.

С одной стороны, это мотив смысла бытия, “ясности и строя”, внеположных воле поэта (“Я же только переписчик / Завещавшего закон: / Он слагает, я пишу”.) С другой – это тема “неизбежного грозного рока”, реализованная Липкиным через лейтмотивные образы газовен, золы, гетто, Бабьего Яра, лагерей смерти, лагерной пыли, душегубок, шестиугольной звезды – образы Холокоста, одним словом. (При этом, как и в романе близкого друга Липкина, Вас. Гроссмана, еврейская трагедия выступает как метонимия тоталитарной трагедии многих народов – русского, немецкого, украинского, калмыцкого, польского, чеченского…) Культура, по убеждению поэта, есть единственное средство, которое может разрешить кровоточащее противоречие между верой в существующую гармонию мира и знанием исторического хаоса, безумия, пожравшего миллионы человеческих жизней. Это противоречие дано Липкиным не отстраненно, оно помещено в самый центр сознания его лирического героя, который верит, что человек, вооруженный магией слова (“Выходит человек.

В руках его тетрадка”), даже среди руин являет зримый возвышенный смысл бытия: Не так ли, думаю, наш праотец возник?

Не ходом естества, не чарой волшебства, – Внезапно вспыхнувшим понятьем Божества От плоти хаоса без боли отделился (“Руины”, 1943) И в то же время лирический герой Липкина навсегда нагружен памятью о трагедии, которая обжигает даже в самые мирные и уютные моменты жизни: Мне от снежинки больно: Она, меня узнав, Звездой шестиугольной Ложится на рукав. (“Белый пепел”, 1971) Этим противоречием Липкин испытывает на прочность различные культурные традиции. И в первую очередь обнажается слабость традиции рационалистического утопизма, веры в изначальность добра и благотворность прогресса. Вот почему Липкин так саркастичен по отношению к Жан-Жаку Руссо: Красивый сон про то да се Поведал нам Жан-Жак Руссо.

Про то, как мир обрел покой И стал невинным род людской (…) Жан-Жак, а снились ли тебе Селенья за Курган-Тюбе? За проволокой – дикий стан Самарских высланных крестьян? (“То да се”, 1960) Не заслуживает снисхождения и олимпиец Гете, заглядывавший в будущее за много веков, но не разглядевший Бухенвальда в окрестностях Веймара: Дамы внимают советнику Гете, Оптики он объясняет основы, Не замечая в тускнеющем свете, Что уже камеры смерти готовы.

Ямы в Большом Эттерсберге копают, Всюду столбы с электричеством ставят; В роще бензином живых обливают И кислотою синильной травят. (“В часе ходьбы от Веймара”, 1985) Здесь надвременность и анахронистичность неоакмеистического образа культуры становится приемом, обосновывающим возможность вины прошлого перед будущим. Беспощадность Липкина относится не столько к конкретным поэтам и философам, сколько к тем культурным постулатам, которые они страстно утверждали и которые легко опроверг страшный опыт XX века. Нет, веру в смысл бытия нельзя построить на таких наивных представлениях как всеблагой прогресс или изначальная доброта человека.

Не менее жалко выглядят и романтики, традиционно поклоняющиеся безграничной свободе человеческого духа, способной вознестись над временем и властью. Поэма “Литературное воспоминание” (1974) изображает блистательного романтика Багрицкого (“Все, что искал он раньше в чудных книгах, / Он находил в наркомах и комбригах”), униженно ищущим покровительства у Ежова, “колдуна-урода”, “хозяина-вурдалака”, которому еще только предстоит “прославиться” своим палачеством. Впрочем, в финале Багрицкий плачет: “Иль Божий свет опять на миг проснулся / В незрячем?

Иль буран грядущих лет / Провидит оком голубя поэт?

” Комментируя эти строки, Ст. Рассадин отмечает: “…соприкосновение власти и художника, где последний являет разного рода грехи, слабости, заблуждения (включая самое необаятельное из заблуждений, надежду обрести с неправой властью союз, даже, стыдно сказать, подслужиться к ней), может принять и вовсе гротескные черты. И все же это – не союз, а противостояние.

Конечно, до той поры, пока Художник не перестанет быть художником.

Каким-никаким, а провидцем”. Однако, как мы видели, Гете и Руссо у Липкина лишены провидческого дара, и вряд ли потому, что они в меньшей степени поэты, чем “незрячий” Багрицкий. Наверное, дело в ином: романтик, несмотря на свою явную, детскую почти что, наивность, обладает интуитивным чутьем к силам хаоса, и он может почувствовать больше, чем могли понять мудрые рационалисты.

Романтическая позиция не закрывает глаза человеку на присутствие хаоса, на “неизбежный грозный рок” – в этом ее сила, но она же влечет и к признанию, что “В жизни прекрасен лишь хаос, / И в нем-то и ясность и строй”, – и в этом ее слабость. В контексте поэзии Липкина такое признание есть капитуляция культуры, отказ от миссии добывать и утверждать смысл и закон бытия. Наиболее драматично разворачивается в поэзии Липкина диалог с библейской традицией.

Библейские архетипы, пластически запечатлевшие концепцию Божественного закона, постоянно актуализируются Липкиным. Но, воскресая, они предстают в предельно оксюморонных обличьях. Так, в стихотворении “Моисей” (1967) библейский пророк ведет свой народ “тропою концентрационной, / где ночь бессонна, как тюрьма, / трубой канализационной, / среди помоев и дерьма”, а Бог является ему в пламени газовен: Я шел. И грозен и духовен Впервые Бог открылся мне, Пылая пламенем газовен В неопалимой купине.

А в стихотворении “Богородица” (1956) евангельский миф о рождении Иисуса повторяется – но не Вифлееме, а в еврейском гетто, и заканчивается расстрелом Марии (“не стала иконой прославленной”…

) и младенца-Христа. Однако несмотря на “вывернутость” евангельского сюжета в кошмаре Холокоста, несмотря ни на что – …так началось воскресенье Людей, и любви, и земли. Иначе говоря, даже вывернутый и растерзанный, даже уничтоженный евангельский сюжет сохраняет свой духовный смысл.

Может быть, потому что это все равно история о невинной Жертве? об убийстве Сына Человеческого? Такие оксюморонные перифразы библейских образов и мотивов постоянны у Липкина.

В них нет ни капли иронии (даже самой горькой), они серьезны, строги и торжественны. В чем же их смысл? Какой культурный опыт открывает Липкин в библейской традиции? Библейская традиция не разрешает, а скорее обостряет центральное для Липкина противоречие между верой в гармонию и знанием хаоса.

Но сама Библия, ее тон и строй, воспринимаются Липкиным как пример того же противоречия в его вечной неразрешимости. Ведь что такое Библия, если не рассказ о том, как Божественная истина мира сосуществует с непрекращающимся страданием людей?

Но Липкин и спорит с Библией: в его эстетике последняя правота принадлежит не Богу, а тем, кто страдает и погибает по Божьей воле и попущению. Показательно, что в цитированном выше стихотворении “Моисей” библейский пророк – не “он”, а “я”; и это “мне” открылся Бог, объятый пламенем газовен. Похожее перевоплощение лирического героя происходит в стихотворении “Зола”, причем здесь сожжение в печи предстает как рождение бессмертного духа: Я был остывшею золой Без мысли, облика и речи, Но вышел я на путь земной Из чрева матери – из печи. (“Зола”, 1967) А рядом – “Подражание Мильтону” (1967), где голос золы, оставшейся от людей, “лагерной пыли”, представлен как предельная высота, сопоставимая лишь с той, с которой рассказано о сотворении мира и потерянном рае: Я – начало рассказа И проказа племен.

Адским пламенем газа Я в печи обожжен… В принципе позиция Липкина диаметрально противоположна позиции Тарковского: у Тарковского “горение” – знак избранности, трагический знак принадлежности к бессмертному миру культуры; у Липкина – горение, страдание, обреченность “неизбежному грозному року” – это судьба миллионов, большинства по сравнению с выжившим меньшинством, и эта судьба не обеспечивает ни славы, ни бессмертия, она развоплощает человека в золу. Однако у Липкина, как и у Тарковского, миссия культуры неотделима от “скрипучего эха трагедий”: всей своей поэтикой Липкин доказывает, что культура, подобно Библии, может нести смысл существования, может служит вере в гармонию мира, но только если она сохранит память о человеческой “золе”, если станет голосом этой золы, тем самым не позволяя смерти окончательно взять вверх над растоптанной человеческой жизнью.

Не сила (мудрость рационалистов, свободолюбие романтиков), а Предельная слабость, беззащитность, смертное


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Лирика Семена Липкина