Краткое содержание и замысел романа Мастер и Маргарита



Замысел романа “Мастер и Маргарита” у Булгакова возник еще в 1928 г. Правда, тогда он задумывался как “роман о дьяво­ле” (первоначальные названия: “Черный маг”, “Копыто инже­нера”, “Консультант с копытом”). Было несколько редакций и вариантов, часть из которых Булгаков уничтожил, некоторые опубликованы в недавно вышедшей книге “Великий Канцлер”.

Начало работы над романом совпадает с очень сложным пе­риодом жизни писателя. Пьесы его запрещаются, творчество в целом воспринимается как враждебное новому строю.

Булгаков характеризуется как “необуржуазный писатель”. 28 марта 1930 г. Булгаков обращается с письмом к Правительству СССР, в ко­тором со всей откровенностью заявляет о своей позиции, об отношении к нему рапповской критики, уничтожающей его и как личность, и как писателя. “…

Борьба с цензурой, – пишет Булгаков, – какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, – мой писательский долг, так же как и при­зывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что если кто-нибудь из писателей задумал бы дока­зать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей,

что ей не нужна вода.

Вот одна из черт моего творчества… Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических пове­стях: черные и мистические краски (я – мистический писа­тель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюблен­ной и Великой Эволюции, а самое главное – изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до ре­волюции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М.Е. Салтыкова-Щедрина”.

Все эти черты быта, человеческие характеры Булгаков и по­казывает в своем романе, жанр которого определяет сам как “фантастический”, но даже при первом знакомстве становится ясно, что это роман философский, в котором писатель пытается решить, подобно выдающимся реалистам XIX в., “проклятые” вопросы о жизни и смерти, добре и зле, о человеке, его совес­ти и нравственных ценностях, без которых он не может суще­ствовать.

Роман “Мастер и Маргарита” состоит как бы из двух рома­нов (роман в романе – прием, используемый Булгаковым и в других его произведениях). Один – из античной жизни (роман- миф), который пишет Мастер, и другой – о современной жиз­ни и о судьбе самого Мастера, написанный в духе “фантасти­ческого реализма”. Это два, на первый взгляд, совершенно не связанных друг с другом повествования: ни по содержанию, ни даже по исполнению.

Можно подумать, что писались они совер­шенно разными людьми. Яркие краски, фантастические обра­зы, причудливый стиль в современных картинах и очень точ­ный, строгий и даже несколько торжественный тон в романе о Понтии Пилате, который выдерживается во всех библейских главах. Но это формально-структурное деление романа не зак­рывает очевидного, того, что каждый из этих романов не мог бы существовать отдельно, так как их связывает общая философ­ская идея, понятная только при анализе всей романной дей­ствительности. Заданная в начальных трех главах в трудном фи­лософском споре героев, которых автор представляет первыми на страницах романа, эта идея воплощается затем в интерес­нейших коллизиях, переплетениях реального и фантастическо­го, библейских и современных событиях, оказывающихся впол­не сбалансированными и причинно обусловленными.

Логично также и то, что первая и третья современные главы разбивают­ся второй, которая в том же философском ключе углубляет гло­бальные вопросы жизни, о которых спорят герои, и формули­рует проблему всего романа. Уже в первых главах перед нами предстают разные описания современности: через рационалис­тическое представление мира (Берлиоз, Иван Бездомный) и взгляд на мир как на совокупность сложных, в том числе и сверхъестественных явлений (Воланд). Кроме того, рукой Мас­тера (а, может быть, Воланда?) пишутся страницы об Иисусе Христе (Иешуа) и Понтии Пилате.

Все эти описания, представ­ления, размышления даются для того, чтобы выяснить, каков же мир, в котором мы живем, и какова позиция и роль челове­ка в этом мире.

Главный герой – Мастер. Он живет в этом мире и пишет книгу о жестоком прокураторе Понтии Пилате и Иешуа Га-Ноц­ри. Его Иешуа – это, конечно, не библейский, по крайней мере, не канонический Иисус Христос, что постоянно подчер­кивается в тексте романа.

Кажется, что сам сюжет Евангелия (распятие и Воскресение Иисуса) не так важен автору, он со­здает собственное евангелие (евангелие от Булгакова), которое отличается от библейского. В булгаковской версии Иисус (Иешуа) – обычный человек, который смертен и испуган перед властью римского прокуратора. Здесь нет никакого намека на то, что он сын Бога.

Ни Левий Матвей, ни сам Иешуа этого не ут­верждают. Он представлен в романе человеком лет двадцати семи, который не помнит своих родителей, по крови, кажется, сириец, родом из города Гамалы, у него только один ученик Ле­вий Матвей. Далее в романе делается предположение, что Левий Матвей неправильно записывает высказывания Иешуа. “Я вооб­ще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время.

И все из-за того, что он неверно записывает за мной… Я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Ре­шительно ничего из того, что там написано, я не говорил”.

И этим Булгаков как бы окончательно прощается с Евангелием и расставляет собственные акценты. В романе центром внимания является не столько Иешуа, сколько его окружение: Понтий Пи­лат, Левий Матвей, Иуда, глава тайной службы Афраний. Сам Иешуа появляется только во второй главе и во время казни в ше­стнадцатой, тогда как Пилат присутствует во всех библейских главах. Наиболее важным для понимания булгаковской идеи яв­ляется судебный процесс над Иешуа, который творит Пилат, и его последствия.

Иешуа появляется перед Пилатом для утвержде­ния смертного приговора Синедриона, который состоит из двух обвинений. Одно из них – якобы Иешуа обратился к народу с призывом разрушить храм. После объяснений арестанта, о чем он говорил (“рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины”), прокуратор отвергает это обвинение. Но второе обви­нение является более серьезным, так как оно касается римского императора, и Иешуа нарушил “Закон об оскорблении величе­ства”.

Обвиняемый признается, что при Иуде из Кириафа он высказывал свой взгляд на государственную власть. Автор выде­ляет сцену, в которой Пилат дает возможность Иешуа выпутать­ся, спастись, избежать казни, если он только опровергнет свои слова, сказанные о кесаре:

– Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но гла­за тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?..

Или… не … говорил? – Пилат про­тянул слово “не” несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, кото­рую как бы хотел внушить арестанту.

Но несмотря на очевидность самых страшных последствий Иешуа не воспользовался возможностью, данной ему Пилатом. “Правду говорить легко и приятно”, – говорит он и подтверж­дает свою мысль о том, что “всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни ке­сарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна ника­кая власть”.

Пилат потрясен и испуган: “На свете не было, нет и не бу­дет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия!” Эти слова являются иносказани­ем, смысл которого становится совершенно понятным после слов Понтия Пилата: “Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое ме­сто?” При этом Пилат утверждает смертный приговор, рас­шифровывая иносказание об отношениях между человеком и властью, управляющей им, а также о праве и возможности го­ворить правду этой власти. Иешуа, зная, что он примет за это смерть, не отказывается от правды, в отличие от Пилата, трус­ливо соглашающегося с приговором Синедриона об освобожде­нии преступника Вар-Раввана и о казни Га-Ноцри, “философа с его мирной проповедью”. (Еще одно иносказание: власти опаснее человек, владеющий идеей, чем самый страшный пре­ступник.)

В связи с действиями Пилата представляется заслуживающей внимания мысль о такой черте человеческого характера, как тру­сость. Это волнует Пилата, это далеко не безразлично самому Булгакову, на этом строят некоторые обобщения критики при анализе текста романа. Остановимся на этом подробнее.

Прежде всего необходимо отметить, что к рассуждениям о трусости автор обращается несколько раз, и это всегда касает­ся Понтия Пилата. После казни Иешуа Пилат спрашивает о последних минутах Га-Ноцри у Афрания:

– Он сказал, – опять закрывая глаза, ответил гость, – что благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь.

-Кого? – глухо спросил Пилат.

-Этого он, игемон, не сказал.

(Вопрос “Кого?” понятен, если вспомнить разговор Пилата и Иешуа о том, кто может перерезать волосок, на котором ви­сит жизнь. И этот вопрос говорит о том, что Пилат теперь уже не чувствует себя таким могущественным, как прежде.)

– Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии солдат?

– Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Един­ственное, что он сказал, это, что в числе человеческих поро­ков одним из самых главных он считает трусость.

Трижды практически в день и ночь после казни Пилата пре­следует обвинение в трусости. Ночью, едва он заснул, ему снится сон о том, что он идет по светящейся дороге прямо к луне, а рядом с ним его собака Банга и бродячий философ. “Он даже рассмеялся во сне от счастья…”

“Свободного времени было столько, сколько надобно… и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок”.

И даже карьеру, из-за страха потерять которую он казнит Иешуа, Пилат готов теперь, ночью, погу­бить, лишь бы не было этой казни.

И последнее подтверждение – запись слов Иешуа на перга­менте Левия Матвея: “Тут Пилат вздрогнул. В последних строч­ках пергамента он разобрал слова: “… большего порока… тру­сость”. Уход от принятие решения по совести (“Я умываю руки”) будет теперь всегда обозначаться словом “пилатчина”, а сам Пилат в течение тысячелетий обречен на страдания за свой поступок.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Краткое содержание и замысел романа Мастер и Маргарита