Грустная дума о своем поколении в поэзии Лермонтова

Чем выше поэт, тем больше он принадлежит обществу, среди которого родился, тем теснее связано развитие, направление и даже характер его таланта с историческим развитием общества. Пушкин начал свое поэтическое поприще “Русланом и Людмилою”. Это была шалость гения после первой опорожненной им чаши на светлом пиру жизни.

Лермонтов начал историческою поэмою, мрачною по содержанию, суровою и важною по форме. В первых своих лирических произведениях Пушкин явился провозвестником человечности, пророком высоких идей общественных; но эти лирические стихотворения были столько же полны светлых надежд, предчувствия торжества, сколько силы и энергии. В первых лирических произведениях Лермонтова, разумеется тех, в которых он особенно является русским и современным поэтом, также виден избыток несокрушимой силы духа и богатырской силы в выражении; но в них уже нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностью, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства.

Да, очевидно, что Лермонтов поэт совсем другой эпохи и что его поэзия – совсем новое звено в цепи исторического развития нашего общества. Первая пьеса Лермонтова называется “Бородино”. Поэт представляет молодого содцата, который спрашивает старого служаку: – Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, Французу отдана? Вся основная идея стихотворения выражена во втором куплете, которым начинается ответ старого солдата:

Да, были люди в наше время, Не то что нынешнее племя; Богатыри – не вы! Плохая им досталась доля: Немногие вернулись с поля… Не будь на то господня воля, Не отдали б Москвы!

Эта мысль – жалоба на настоящее поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих дел. Дальше мы увидим, что эта тоска по жизни внушила нашему поэту не одно стихотворение, полное энергии и благородного негодования.

В 1838 году была напечатана его поэма “Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова”. Здесь поэт от настоящего мира не удовлетворяющей его русской жизни перенеся в ее историческое прошедшее, подслушал биение его пульса, проник в глубочайшие тайники его духа, сроднился и слился с ним всем существом своим, обвеялся его звуками, усвоил себе склад его старинной речи, простодушную суровость его нравов, богатырскую силу и широкий размет его чувства и, как будто современник этой эпохи, принял условия ее грубой и дикой общественности, со всеми их оттенками, как будто бы никогда и не знавал о других, – и вынес из нее вымышленную быль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории.

В таланте великом избыток внутреннего, субъективного элемента есть признак гуманности. Не бойтесь этого направления: оно не обманет вас, не введет вас в заблуждение. Великий поэт, говоря о себе самом, о своем я, говорит об общем – о человечестве, ибо в его натуре лежит все, чем живет человечество.

И потому в его грусти всякий узнает свою грусть, в его душе всякий узнает свою и видит в нем не только поэта, но и человека, как написать сочинение 87 брата своего по человечеству. Признавая его существом несравненно высшим себя, всякий в то же время сознает свое родство с ним. По этому признаку мы узнаем в нем поэта русского, народного, в высшем и благороднейшем значении этого слова, – поэта, в котором выразился исторический момент русского общества.

И все такие его стихотворения глубоки и многозначительны; в них выражается богатая дарами духа природа, благородная человеческая личность. Через год после напечатания “Песни…”

Лермонтов вышел снова на арену литературы с стихотворением “Дума”, изумившим всех алмазною крепостию стиха, громовою силой бурного одушевления, исполинской энергиею благородного негодования и глубокой грусти.

Поэт говорит о новом поколении, что он смотрит на него с печалью, что его будущее “иль пусто, иль темно”, что оно должно состариться под бременем познанья и сомненья; укоряет его, что оно иссушило ум бесплодною наукою. В этом нельзя согласиться с поэтом: сомненье – так; но излишества познания и науки, хотя бы и “бесплодной”, мы не видим: напротив, недостаток познания и науки принадлежит к болезням нашего поколения…

Хорошо бы еще, если б взамен утраченной жизни мы насладились хоть знанием: был бы хоть какой-нибудь выигрыш! Но сильное движение общественности сделало нас обладателями знания без труда и учения, – и этот плод без корня, надо признаться, пришелся нам горек: он только пресытил нас, а не напитал, притупил наш вкус, но не усладил его.

Мы в этом отношении – без вины виноваты. Богаты мы, едва из колыбели, Ошибками отцов и поздним их умому И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, Как пир на празднике чужом?

Какая верная картина! Какая точность и оригинальность в выражении! Да, ум отцов наших для нас – поздний ум: великая истина!

Эти стихи писаны кровью; они вышли из глубины оскорбленного духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти! И кто же из людей нового поколения не найдет в нем разгадки собственного уныния, душевной апатии, пустоты внутренней и не откликнется на него своим воплем, своим стоном?.. Если под “сатирою” должно разуметь не невинное зубоскальство веселеньких остроумцев, а громы негодования, грозу духа, оскорбленного позором общества, – то “Дума” Лермонтова есть сатира, и сатира есть законный род поэзии.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Грустная дума о своем поколении в поэзии Лермонтова