“Гроза” в оценке русской критики

Критическая история “Грозы” начинается еще до ее появления. Чтобы спорить о “луче света в темном царстве”, необходимо было открыть “Темное царство”. Статья под таким названием появилась в июльском и сентябрьском номерах “Современника” за 1859 год.

Она была подписана обычным псевдонимом Н. А. Добролюбова – Н. – бов.

Повод для этой работы был чрезвычайно существенным. В 1859 г. Островский подводит промежуточный итог литературной деятельности: появляется его двухтомное собрание сочинений. “Мы считаем за самое лучшее – применить к произведениям Островского критику реальную, состоящую в обозрении того, что нам дают его произведения, – формулирует Добролюбов главный свой теоретический принцип. – Реальная критика относится к произведению художника точно так же, как к явлениям действительной жизни: она изучает их, стараясь определить их собственную норму, собрать их существенные, характерные черты, но вовсе не суетясь из-за того, зачем это овес – не рожь, и уголь – не алмаз…”.

Какую же норму увидел Добролюбов в мире Островского? “Деятельность общественная мало затронута в комедиях Островского, зато у Островского чрезвычайно полно и рельефно выставлены два рода отношений, к которым человек еще может у нас приложить душу свою, – отношения семейные и отношения по имуществу. Немудрено поэтому, что сюжеты и самые названия его пьес вертятся около семьи, жениха, невесты, богатства и бедности.

“Темное царство” – это мир бессмысленного самодурства и страданий “наших младших братий”, “мир затаенной, тихо вздыхающей скорби”, мир, где “наружная покорность и тупое, сосредоточенное горе, доходящее до совершенного идиотства и плачевнейшего обезличения” сочетаются с “рабской хитростью, гнуснейшим обманом, бессовестнейшим вероломством”. Добролюбов детально рассматривает “анатомию” этого мира, его отношение к образованности и любви, его нравственные убеждения вроде “чем другим красть, так лучше я украду”, “на то воля батюшкина”, “чтоб не она надо мной, а я над ней куражился, сколько душе угодно” и т. п.

– “Но ведь есть же какой-нибудь выход из этого мрака?” – задается в конце статьи вопрос от имени воображаемого читателя. “Печально, – правда; но что же делать? Мы должны сознаться: выхода из “темного царства” мы не нашли в произведениях Островского, – отвечает критик. – Винить ли за это художника? Не оглянуться ли лучше вокруг себя и не обратить ли свои требования к самой жизни, так вяло и однообразно плетущейся вокруг нас… Выхода же надо искать в самой жизни: литература только воспроизводит жизнь и никогда не дает того, чего нет в действительности”.

Идеи Добролюбова имели большой резонанс. “”Темное царство” Добролюбова читалось с увлечением, с каким не читалась тогда, пожалуй, ни одна журнальная статья, большую роль добролюбовской статьи в утверждении репутации Островского признавали современники. “Если собрать все, что обо мне писали до появления статей Добролюбова, то хоть бросай перо”. Редкий, очень редкий в истории литературы случай абсолютного взаимопонимания писателя и критика. Вскоре каждый из них выступит с ответной “репликой” в диалоге. Островский – с новой драмой, Добролюбов – со статьей о ней, своеобразным продолжением “Темного царства”.

В июле 1859 г., как раз в то время, когда в “Современнике” начинается печатание “Темного царства”, Островский начинает “Грозу”.

Органическая критика. Статья А. А. Григорьева “После “Грозы” Островского” продолжила размышления критика об одном из самых любимых и важных для него в русской литературе писателей. Григорьев считал себя, и во многом оправданно, одним из “открывателей” Островского. “У Островского одного, в настоящую эпоху литературную, есть свое прочное, новое и вместе идеальное миросозерцание. “Новое слово Островского было ни более, ни менее как народность, в смысле слова: национальность, национальный”.

В соответствии со своей концепцией Григорьев выдвигает на первый план в “Грозе” “поэзию народной жизни”, наиболее отчетливо воплотившуюся в конце третьего действия (свидание Бориса и Катерины). “Вы не были еще на представлении, – обращается он к Тургеневу, – но вы знаете этот великолепный по своей поэзии момент – эту небывалую доселе ночь свидания в овраге, всю дышащую близостью Волги, всю благоухающую запахом трав, широких ее лугов, всю звучащую вольными песнями, “забавными”, тайными речами, всю полную обаяния страсти веселой и разгульной и не меньшего обаяния страсти глубокой и трагически-роковой. Это ведь создано так, как будто не художник, а целый народ создавал тут!”

Сходный круг мыслей, с такой же, как у Григорьева, высокой оценкой поэтических достоинств “Грозы” развивается в большой статье М. М. Достоевского (брат Ф. М. Достоевского). Автор, правда, не называя Григорьева по имени, ссылается на него в самом начале.

М. Достоевский рассматривает предшествующее творчество Островского в свете споров “западников” и “славянофилов” и пытается найти иную, третью позицию: “По нашему мнению, г. Островский в своих сочинениях не славянофил и не западник, а просто художник, глубокий знаток русской жизни и русского сердца”. В очевидной полемике с добролюбовским “Темным царством” (“Эта мысль, или уж если вам лучше нравится, идея о домашнем деспотизме и еще десяток других не менее гуманных идей, пожалуй, и кроются в пьесе г. Островского. Но уж, наверное, не ими задавался он, приступая к своей драме”) М. Достоевский видит центральный конфликт “Грозы” не в столкновении Катерины с обитателями и нравами города Калинова, а во внутренних противоречиях ее натуры и характера: “Гибнет одна Катерина, но она погибла бы и без деспотизма. Это жертва собственной чистоты и своих верований”.

Позднее в статье эта идея приобретает обобщенно-философский характер: “У избранных натур есть свой фатум. Только он не вне их: они носят его в собственном сердце”.

Мир Островского – “темное царство” или царство “поэзии народной жизни”? “Слово для разгадки его деятельности”: самодурство или народность?

Через год в спор о “Грозе” включился Н. А. Добролюбов.

“Самым лучшим способом критики мы считаем изложение самого дела так, чтобы читатель сам, на основании выставленных фактов, мог сделать свое заключение… И мы всегда были того мнения, что только фактическая, реальная критика и может иметь какой-нибудь смысл для читателя. Если в произведении есть что-нибудь, то покажите нам, что в нем есть; это гораздо лучше, чем пускаться в соображения о том, чего в нем нет и что бы должно было в нем находиться”.

Отывки из статьи Н. А. Добролюбова “Луч света в темном царстве”

“Мы хотим сказать, что у него на первом плане является всегда общая обстановка жизни. Он не карает ни злодея, ни жертву. Вы видите, что их положение господствует над ними, и вы вините их только в том, что они не выказывают достаточно энергии для того, чтобы выйти из этого положения.

И вот почему мы никак не решаемся считать ненужными и лишними те лица пьес Островского, которые не участвуют прямо в интриге. С нашей точки зрения, эти лица столько же необходимы для пьесы, как и главные: они показывают нам ту обстановку, в которой совершается действие, рисуют положение, которым определяется смысл деятельности главных персонажей пьесы”.

“Гроза” есть, без сомнения, самое решительное произведение Островского; взаимные отношения самодурства и безгласности доведены в ней до самых трагических последствий; и при всем том большая часть читавших и видевших эту пьесу соглашается, что она производит впечатление менее тяжкое и грустное, нежели другие пьесы Островского… В “Грозе” есть что-то освежающее и ободряющее. Это “что-то” и есть, по-нашему мнению, фон пьесы, указанный нами и обнаруживающий шаткость и близкий конец самодурства. Затем самый характер Катерины, рисующийся на этом фоне, тоже веет на нас новою жизнью, которая открывается нам в самой ее гибели.

Дело в том, что характер Катерины, как он исполнен в “Грозе”, составляет шаг вперед не только в драматической деятельности Островского, но и во всей нашей литературе… Русская жизнь дошла наконец до того, что добродетельные и почтенные, но слабые и безличные существа не удовлетворяют общественного сознания и признаются никуда не годными. Почувствовалась неотлагаемая потребность в людях, хотя бы и менее прекрасных, но более деятельных и энергичных”.

“Всмотритесь хорошенько: вы видите, что Катерина воспитана в понятиях, одинаковых с понятиями среды, в которой она живет и не может от них отрешиться, не имея никакого теоретического образования”. Тем большую цену имеет этот протест: “В нем дан страшный вызов самодурной силе, он говорит ей, что уже нельзя идти дальше, нельзя далее жить с насильственными мертвящими началами. В Катерине видим мы протест против кабановских понятий о нравственности, протест, доведенный до конца, провозглашенный и под домашней пыткой и над бездной, в которую бросилась бедная женщина… Какою же отрадною, свежею жизнью веет на нас здоровая личность, находящая в себе решимость покончить с этой гнилой жизнью во что бы то ни стало!”

Добролюбов анализирует реплики Феклуши, Глаши, Дикого, Кудряша, Кулигина и пр. Автор анализирует внутреннее состояние героев “темного царства”. “Помимо их, не спросясь их, выросла другая жизнь, с другими началами, и хотя она еще и не видна хорошенько, но уже посылает нехорошие видения темному произволу самодуров. И Кабанова очень серьезно огорчается будущностью старых порядков, с которыми она век изжила.

Она предвидит конец их, старается поддержать их значение, но уже чувствует, что нет к ним прежнего почтения и что при первой возможности их бросят”.

“Нам отрадно видеть избавление Катерины – хоть через смерть, коли нельзя иначе. Жить в “темном царстве” хуже смерти. Тихон, бросаясь на труп жены, вытащенный из воды, кричит в самозабвении: “Хорошо тебе, Катя!

А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!” Этим восклицанием заканчивается пьеса, и нам кажется, что ничего нельзя было придумать сильнее и правдивее такого окончания. Слова Тихона заставляют зрителя подумать уже не о любовной интриге, а обо всей этой жизни, где живые завидуют умершим”.

Смысл статьи Добролюбова не просто в тщательном и глубоком анализе конфликта и героев драмы Островского. К сходному пониманию еще раньше приближались, как мы видели, и другие критики. Добролюбов же сквозь “Грозу” пытается увидеть и понять существенные тенденции русской жизни, (статья пишется за несколько месяцев до крестьянской реформы).

“Луч света…”, подобно “Темному царству”, тоже кончается вопросом, выделенным Добролюбовым настойчивым курсивом: “…точно ли русская живая натура выразилась в Катерине, точно ли русская обстановка – во всем, ее окружающем, точно ли потребность возникающего движения русской жизни сказалась в смысле пьесы, как она понята нами?” Лучшие из критических работ обладают громадным последействием. В них с такой глубиной прочитан текст и с такой силой выражено время, что они, подобно самим художественным произведениям, становятся памятниками эпохи, уже неотделимыми от нее. Добролюбовская “дилогия” (два произведения, связанные между собой) об Островском – одно из высших достижений русской критики XIX в. Она, действительно, задает тенденцию в истолковании “Грозы”, которая существует и поныне.

Но рядом с добролюбовской оформилась и иная, “григорьевская” линия. В одном случае “Гроза” была прочитана как жесткая социальная драма, в другом – как высокая поэтическая трагедия.

Прошло четыре с лишним года. “Гроза” ставилась все реже. В 1864 г. она три раза прошла в Малом театре и шесть – в Александринском, в 1865 г. – еще три раза в Москве и ни разу в Петербурге. И вдруг Д. И. Писарев. “Мотивы русской драмы”

В “Мотивах русской драмы” тоже два полемических объекта: Катерина и Добролюбов. Разбор “Грозы” Писарев строит как последовательное опровержение взгляда Добролюбова. Писарев полностью соглашается с первой частью добролюбовской дилогии об Островском: “Основываясь на драматических произведениях Островского, Добролюбов показал нам в русской семье то “темное царство”, в котором вянут умственные способности и истощаются свежие силы наших молодых поколений… Пока будут существовать явления “темного царства” и пока патриотическая мечтательность будет смотреть на них сквозь пальцы, до тех пор нам постоянно придется напоминать читающему обществу верные и живые идеи Добролюбова о нашей семейной жизни”.

Но он решительно отказывается считать “лучом света” героиню “Грозы”: “Эта статья была ошибкою со стороны Добролюбова; он увлекся симпатиею к характеру Катерины и принял ее личность за светлое явление”.

Как и Добролюбов, Писарев исходит из принципов “реальной критики”, не подвергая никакому сомнению ни эстетическую состоятельность драмы, ни типичность характера героини: “Читая “Грозу” или смотря ее на сцене, вы ни разу не усомнитесь в том, что Катерина должна была поступать в действительности именно так, как она поступает в драме”. Но оценка ее поступков, ее отношений с миром принципиально отличается от добролюбовской. “Вся жизнь Катерины,- по Писареву, – состоит из постоянных внутренних противоречий; она ежеминутно кидается из одной крайности в другую; она сегодня раскаивается в том, что делала вчера, и между тем сама не знает, что будет делать завтра; она на каждом шагу путает и свою собственную жизнь и жизнь других людей; наконец, перепутавши все, что было у нее под руками, она разрубает затянувшиеся узлы самым глупым средством, самоубийством, да еще таким самоубийством, которое является совершенно неожиданно для нее самой.”

Писарев говорит о “множестве глупостей”, совершенных “русской Офелией и достаточно отчетливо противопоставляет ей “одинокую личность русского прогрессиста”, “целый тип, который нашел уже себе свое выражение в литературе и который называется или Базаровым или Лопуховым”. (Герои произведений И. С. Тургенева и Н. Г. Чернышевского, разночинцы, склонные к революционным идеям, сторонники ниспровержения существующего строя).

Добролюбов накануне крестьянской реформы оптимистически возлагал надежду на сильный характер Катерины. Через четыре года Писарев, уже по эту сторону исторической границы, видит: революции не получилось; расчеты на то, что народ сам решит свою судьбу, не оправдались. Нужен иной путь, нужно искать выход из исторического тупика. “Наша общественная или народная жизнь нуждается совсем не в сильных характерах, которых у нее за глаза довольно, а только и исключительно в одной сознательности… Нам необходимы исключительно люди знания, т. е. знания должны быть усвоены теми железными характерами, которыми переполнена наша народная жизнь Добролюбов, оценивая Катерину лишь с одной стороны, сконцентрировал все свое внимание критика лишь на стихийно бунтарской стороне ее натуры; Писареву бросилась в глаза исключительно темнота Катерины, допотопность ее общественного сознания, ее своеобразное социальное “обломовство”, политическая невоспитанность.”



“Гроза” в оценке русской критики