Гений и злодейство – две вещи несовместные?



Моцарт со свойственной ему непосредственностью, вспоминая о Бомарше, приятеле Сальери, спрашивает: “Ах, правда ли, Сальери, Что Бомарше кого-то отравил?” Сальери отвергает этот слух: “Не думаю: он слишком был смешон Для ремесла такого”. Убийство названо ремеслом – редкая последовательность убеждений отличает Сальери! Это суждение должно контрастно подчеркнуть значительность и величие задуманного им плана, Моцарт отвечает иначе, изящно, но твердо, с позиций своей светлой веры в священный дар художника: “Он же гений, Как ты да

я. А гений и злодейство – Две вещи несовместные. Не правда ль?”.

Мысль эта неожиданна для Сальери. Она его ободряет в преступном намерении – Моцарт щедро причислил его к лику гениев – и он твердой рукой бросил яд в стакан друга.

Однако, оставшись один после ухода Моцарта, Сальери вновь возвращается к мысли о совершенном им преступлении, пытаясь оценить его. Он вспоминает слова Моцарта, желая с их помощью оправдать себя. Я гений, рассуждает Сальери, так сказал сам Моцарт.

Как же расценить убийство? Трезвая мысль подсказывает ответ – если гений и злодейство несовместны, значит Моцарт “прав,

И я не гений?” В смятении Сальери пытается отвергнуть суд Моцарта и оправдать себя опровержением истины бывшего друга. Да, он, Сальери, убил, но убил, исполняя свой долг во имя искусства, и потому, даже совершив “злодейство”, он остается гением. Он ищет подкрепления этой своей мысли в историческом примере:

Гений и злодейство Две вещи несовместные. Неправда: А Бонаротти? или это сказка Тупой, бессмысленной толпы – и не был Убийцею создатель Ватикана?

Утверждение Моцарта точно, просто и естественно, как сама правда. У Сальери нет такой правды – он стремится защитить и оправдать себя ухищрениями ума, судорожно хватаясь за легенды и сказки “тупой, бессмысленной толпы”. Но оправдания мет. И преступление Сальери по всей логике развернувшихся перед нами событий предстает как злодейство.

И ничем иным убийство гения быть не может. Беззащитный и доверчивый Моцарт предчувствует свою гибель. Предчувствие материализовалось в образе черного человека.

Он пришел лишь заказать “Кедшет”. Более не появляясь, он стал “преследовать” Моцарта:

Мне день и ночь покоя не дает Мой черный человек. За мною всюду Как тень он гонится. Вот и теперь Мне кажется, он с нами сам третей сидит.

Но не смог помешать творчеству – Моцарт пишет свой свободно и вдохновенно. Черный человек повсюду гнался тенью и за Пушкиным. Он предвещал поэту неминуемую гибель.

Но урок, извлеченный из художественного изучения конфликта Сальери и Моцарта, был оптимистичным. Обстоятельства времени, в которых жил Пушкин, сулили ему борьбу. Здесь же, в Болдине, он окончательно сформулировал сложившийся идеал: “Есть упоение в бою…” Уже сама жизнь на краю мрачной бездны, с постоянной угрозой гибели, таила “неизъяснимы наслаледенья”.

Они безгранично умножались творчеством. Создавая новый жанр – драматические сцены,- Пушкин вырабатывал и новые законы драматического искусства. Их и должно исследовать. Болдинские драматические сцены – это важнейший этап в становлении и развитии пушкинского исторического реализма.

Они открывали еще не известные искусству возможности художественного объяснения и исследования человека и судеб человечества в новую, буржуазную эпоху. Реалистическое искусство не только вскрывало драму человека этой эпохи, но и позволяло догадываться о путях ее преодоления. Драматические сцены обнаруживают конкретное содержание и смысл того понятия, которое мы называем всемирностыо Пушкина.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Гений и злодейство – две вещи несовместные?