Гений Блока



Он сам описал свой творческий процесс в одном из замечательнейших своих стихотворений – Художник (1913) как совершенно пассивное состояние, очень близкое к мистическому экстазу, как его описывают великие западные (испан-ские и немецкие) мистики. Экстазу предшествует состояние тоскливой скуки и прострации; потом приходит неизъяснимое блаженство от ветра, дующего из иных сфер, которому поэт отдается безвольно и послушно. Но экстазу мешает “творческий разум”, который насильно заключает в оковы формы “легкую, добрую птицу свободную”

– птицу вдохновения; и когда произведение искусства готово, то для поэта оно мертво, и он снова впадает в свое прежнее состояние опустошенной скуки.

В третьем томе блоковский стиль пульсирует полнее и сильнее, чем в ранних произведениях. Он напряженнее и полнокровнее. Но, как и в ранних вещах, он так сильно зависит от тончайших, легчайших особенностей языка, звука, ассоциаций, что все попытки перевода становятся безнадежными.

Самые чисто лирические стихи можно читать только в подлиннике. Но стихи другой группы, более иронические и, следовательно, более реалистические, не вполне непереводимы.

ПЛЯСКИ

СМЕРТИ

– Как тяжко мертвецу среди людей

– Живым и страстным притворяться!

– Но надо, надо в общество втираться,

– Скрывая для карьеры лязг костей…

– Живые спят. Мертвец встает из гроба,

– И в банк идет, и в суд идет, в сенат…

– Чем ночь белее, тем чернее злоба

– И перья торжествующе скрипят.

– Мертвец весь день трудится над докладом.

– Присутствие кончается. И вот –

– Нашептывает он, виляя задом,

– Сенатору скабрезный анекдот…

– Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью

– Прохожих, и дома, и прочий вздор…

– А мертвеца – к другому безобразью

– Скрежещущий несет таксомотор.

– В зал многолюдный и многоколонный

– Спешит мертвец. На нем – изящный фрак.

– Его дарят улыбкой благосклонной

– Хозяйка – дура и супруг – дурак.

– Он изнемог от дня чиновной скуки,

– Но лязг костей музыкой заглушен…

– Он крепко жмет приятельские руки –

– Живым, живым казаться должен он!

– Лишь у колонны встретится очами

– С подругою – она, как он, мертва.

– За их условно-светскими речами

– Ты слышишь настоящие слова:

– – Усталый друг, мне странно в этом зале.

– – Усталый друг, могила холодна.

– – Уж полночь. – Да, но вы не приглашали

– На вальс NN. Она в вас влюблена…

– А там – NN уж ищет взором страстным

– Его, его – с волнением в крови…

– В ее лице, девически прекрасном,

– Бессмысленный восторг живой любви…

– Он шепчет ей незначащие речи,

– Пленительные для живых слова,

– И смотрит он, как розовеют плечи,

– Как на плечо склонилась голова…

– И острый яд привычно-светской злости

– С нездешней злостью расточает он…

– – Как он умен! Как он в меня влюблен!

– В ее ушах – нездешний, странный звон:

– То кости лязгают о кости.

Уныние и отчаяние, выразившиеся в Плясках смерти, характерны для большинства блоковских стихов после 1907 г. Но иногда, на какое-то время кажется, что Блок открыл для себя какой-то луч надежды, который заменит “Прекрасную даму” – и это любовь к России. То была странная любовь, прекрасно знающая о гнусных и низких чертах любимой и все-таки порой доходящая до настоящих пароксизмов страсти. Образ России отождествился в его воображении с Незнакомкой – таинственной женщиной его мечтаний – и со страстными, раздвоенными женщинами Достоевского: Настасьей Филипповной (Идиот) и Грушенькой (Братья Карамазовы).

Другим символом и мистическим отражением России становится метель, вьюга, которая в Снежной маске была символом холодных и обжигающих бурь плотской страсти и которая становится основным фоном Двенадцати. Русский ветер страстей снова ассоциируется с цыганскими хорами Москвы и Петербурга. Еще до Блока многие великие русские писатели (в том числе Державин, Толстой и Лесков) знали прелесть и великолепие цыганских хоров. В середине девятнадцатого века жил гениальный и не проявившийся полностью поэт Аполлон Григорьев, душа которого была наполнена цыганской поэзией.

Он написал несколько необычайных песен, которые были присвоены цыганами, хоть они и забыли самое имя Аполлона Григорьева. Блок практически открыл Григорьева-поэта (как критик он был хорошо известен) и “поднял его”. Он издал собрание стихов Григорьева (1915), к которому написал предисловие – одну из немногих прозаических статей, достойных великого поэта.

В нем он благородно отдает должное своему забытому предшественнику.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Гений Блока