Эпиграф



Красухин Геннадий Григорьевич (1940) – доктор филологических наук, профессор МПГУ; литературовед.

Не мною замечено, что, рассказывая о страшных кровавых событиях, главный герой пушкинской “Капитанской дочки” Гринев не упомянул ни об одной своей жертве, хотя описывал и перестрелки с пугачевцами, на которые выезжал из Оренбурга, и военные действия отряда Зурина, где его застало известие о поимке Пугачева.

Впрочем, будем точны – не описывал. Гринев всего только информировал читателя. Неизменно, чуть ли не одними и теми же словами

подчеркивая, что не видит в описании подобных вещей своей творческой задачи. Вот – об осажденном Пугачевым Оренбурге: “Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам.

Скажу вкратце…” А вот – о походе в составе отряда Зурина: “Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко…” Учитывая небольшую пространственную площадь “Капитанской дочки”, случайным такое совпадение не назовешь. Оно говорит об осознании мемуаристом жанра своего повествования, о четко установленных Гриневым жанровых границах собственных записок.

Поэтому

он вспоминает некого казака, отставшего в бою от своих товарищей и едва им, Гриневым, не зарубленного, не ради той подробности, что собирался убить врага, а ради той, что казак отстал нарочно, ибо и сам разыскивал Петрушу, чтобы передать ему письмо Марьи Ивановны.

Частный человек, Гринев не чувствует в себе таланта историка или военного стратега, потому и не берется с ними соперничать. Как у любого мемуариста, его взгляд на ту или иную историческую фигуру неизбежно субъективен. Поэтому, думается, не правы исследователи (и прежде всего Марина Цветаева), принимающие оценку того или иного персонажа из повествования Гринева за пушкинскую. Думается даже, что Пушкин и выступил-то в роли издателя для того, чтобы отдалиться от Гринева.

Как и положено, издатель ознакомился с романом раньше, чем его читатель, и захотел максимально облегчить его восприятие читателю – усилить нравственную суть повествования, подобрав к каждой главе эпиграф.

Если и есть в этом что-то новое, необычное, то оно связано со спецификой жанра, который избрал Пушкин.

При этом общероманные правила в “Капитанской дочке” остаются незыблемыми, то есть речь автора и персонажей принадлежат, как писал М. М. Бахтин, “к разным системам языка романа”

Именно здесь, в середине повествования, находится нравственный нерв его. Накануне описания пугачевских зверств в Белогорской крепости Гринев счел нужным оговорить свое отношение ко всяким насильственным потрясениям.

Оно останется неизменным до самого конца романа независимо от того, как сложится судьба самого Гринева, который совершенно однозначно припечатал действия Пугачева и его сообщников: “Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!”

Всего этого издатель не упускает из виду, когда для главы седьмой, названной Гриневым “Приступ”, подбирает эпиграф из народной песни о казни стрелецкого атамана:

Голова моя, головушка,
Голова послуживая!
Послужила мне головушка
Ровно тридцать лет и три года.
Ах, не выслужила головушка
Ни корысти себе, ни радости,
Как ни слова себе доброго
И ни рангу себе высокого;
Только выслужила головушка
Два высокие столбика,
Перекладинку кленовую
Еще петельку шелковую.

Тот самый старый башкирец, который вчера еще (в предыдущей главе) потряс Гринева своим изуродованным пытками обликом, сегодня (в главе седьмой) “очутился верхом” на перекладине виселицы. “Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузьмича, вздернутого на воздух”. Следом за комендантом повесили поручика Ивана Игнатьича за то, что тот тоже, как и капитан Миронов, не только отказался присягать Пугачеву, но назвал его вором и самозванцем.

Повели вешать и Петрушу, по приказу Пугачева, которому сказал “на ухо несколько слов” переметнувшийся к нему Швабрин. И повесили бы, не бросься в ноги Пугачеву Савельич. “А узнал ли ты, сударь, атамана?” – спрашивает он своего молодого барича в следующей главе. “Нет, не узнал; а кто ж он такой?” – удивлен Петруша. “Как, батюшка! Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на постоялом дворе?

Заячий тулупчик, совсем новешенький…” И Пугачев подтверждает Гриневу, что тот “покачался бы на перекладине, если б не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча”. Следует признать, что свою роль в том, что Петруша остался жить, сыграло и нетерпеливое желание Швабрина увидеть Гринева повешенным. Ведь “несколько слов”, сказанных Швабриным Пугачеву, избавили Петрушу от необходимости “повторить”, как он готовился, “ответ великодушных моих товарищей”.

Мы можем только догадываться, каким страшным обвинением Гриневу прозвучали слова Швабрина для Пугачева, если тот, не взглянув на Петрушу, приказал его повесить. Но не будь этих швабринских слов, Пугачев услышал бы от Гринева, стоящего перед толпой на площади, то же, что слышал от двух других офицеров крепости, и вряд ли сумел сохранить ему жизнь, даже опознав благодаря Савельичу того, кто некогда подарил ему заячий тулуп!

Да, непосредственно с судьбой Гринева эпиграф седьмой главы не соотносится. Он оплакивает капитана Миронова и поручика Ивана Игнатьича, мужественных, не изменивших присяге защитников Белогорской крепости, которые предпочли смерть бесчестию.

В прошлой главе, шестой, советуя жене уехать из крепости вместе с дочерью, говорил ей, в частности, капитан Миронов, основываясь, очевидно, на опережающих пугачевцев слухах об их зверствах: “…Даром, что ты старуха, а посмотри, что с тобою будет, если возьмут фортецию приступом”. Седьмая глава полностью подтвердила эти слухи, показала, что у бандитов, возглавляемых Пугачевым, не осталось ничего человеческого: “В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага.

Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку”. Но самым страшным потрясением для Василисы Егоровны было увидеть своего мужа на виселице. И не случайно, что эпиграф седьмой главы перекликается с рыдающими словами старой Василисы Егоровны, выдержанными в жанре народного плача: “Свет ты мой, Иван Кузьмич, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника!”

Подыскивая эпиграф к этой главе, издатель стремился наиболее объемно раскрыть замысел Гринева, назвавшего главу седьмую “Приступ”. В русском языке это слово означает не только осаду, допустим, крепости, или штурм ее, но и “приступ к работе, начало” (В. И. Даль).

То, что Белогорская крепость была осаждена пугачевцами и осада эта длилась какое-то время, – факт несомненный. Ведь еще на рассвете Швабрин находился среди офицеров крепости, а в момент их казни он, “обстриженный в кружок и в казацком кафтане”, уже был “среди мятежных старшин” Пугачева. А вот штурма, который предрекал комендант Миронов: “Теперь стойте крепко… будет приступ…”, не было.

Капитан Миронов призвал своих солдат выйти за ним на вылазку: ворота открыли, “комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом, но оробелый гарнизон не тронулся”. Набежавшие пугачевцы без всяких усилий ворвались в крепость, пленив ее офицеров.

Но рассказ обо всем этом составляет только половину небольшой главы, тогда как другая половина описывает казни и насилие. И заканчивается глава новым преступлением Пугачева, который, услышав, как убивается по своему мужу Василиса Егоровна, приказал: “Унять старую ведьму!” “Тут, – пишет Петруша, – молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал; народ бросился за ним”.

Иными словами, ворвавшись в крепость, Пугачев и его банда приступили к привычной своей работе – к зверским расправам с теми, кто осмеливался выступать против них.

Правда, в главе восьмой Петруша, оказавшийся против своей воли за одним столом с Пугачевым и его сподвижниками, слушает их беседу: “Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действиях”. Ясно, что понимали под “приступом” сами пугачевцы. “Каждый хвастал, – продолжает рассказывать об этом Гринев, – предлагал свое мнение и свободно оспаривал Пугачева”. Хвастать зверством никто из них не стал бы, – скорее всего, каждый преувеличивал свою роль во взятии Белогорской крепости (вполне возможно, что они говорили и о ее удавшемся штурме), которая пала, как мы видели, не благодаря их военным талантам, а благодаря предательству казаков, гарнизона и Швабрина.

“Незваный гость” – назвал Гринев эту главу. А издатель снабдил ее эпиграфом, однозначно характеризующим того, кого имеет в виду Петруша. “Незваный гость хуже татарина”, – вынес в эпиграф издатель народную пословицу. И мы, читатели, понимаем, что поскольку Петр Андреич оказался в гостях у Пугачева по приглашению последнего, постольку незваным подобного гостя назвать нельзя. А вот самого Пугачева и его товарищей, пирующих в комендантском доме погубленной ими четы Мироновых, никто туда не звал.

Как не звали Пугачева и в Белогорскую крепость, где он со своей шайкой повели себя действительно “хуже татарина”, то есть хуже наместника хана во времена татаро-монгольского ига. И Гринев, зафиксировав это в предыдущей главе, даст в главе восьмой не только ужасающую картину разграбления и опустошения офицерских домов, но сочтет необходимым обратить внимание читателей и на “несколько башкирцев, которые теснились около виселицы и стаскивали сапоги с повешенных”, и на жуткую картину, которую увидел Петруша, подходя в сумерках к комендантскому дому, где пьянствовал Пугачев: “Виселица с своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом…”

А судьба Маши, которая в бреду и в горячке, никого не узнавая, лежала в доме приютивших сироту отца Герасима и его жены? Попадья назвала Машу своей племянницей, и присутствующий при этом ее разговоре с Пугачевым Швабрин не стал опровергать эту версию. Но Пугачев, объявивший в главе девятой, что отпускает Петрушу в Оренбург, который собрался осадить со своим войском, оставляет Швабрина своим комендантом в Белогорской крепости, повергая этим Гринева в ужас: Марья Ивановна оказывалась во власти Швабрина!

Почему Белинский решил, что у этого героя “мелодраматический характер”


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Эпиграф