“Дон Жуан, или каменный гость” в интерпретации Мольера



Сюжет очень популярен. Драму Тирсо де Молины переписывали сначала итальянцы: Джилиберто сделал из нее трагикомедию в 1653 году, Чиконыши – комедию-фарс в 1650-м. Парижанам нравятся бесцветные французские версии Вилье и Доримона, главным образом из-за сценических эффектов, которых требует пьеса: говорящая статуя, Дон Жуан, объятый пламенем и проваливающийся в преисподнюю.

Мольер изначально движим финансовыми заботами, но еще больше – жаждой отыграться.

Мысли, которые он высказал в “Тартюфе” и распространение которых остается

под королевским запретом, ему так дороги, что он вернется к ним снова в “Дон Жуане”, на сей раз нисколько не смягчая ни слов, пи существа дела, на что шел в “Тартюфе”. Отсюда необычно резкие черты главного героя, его неистовые выходки и циничные реплики, презрительность иных его умолчании. Отсюда глубокий смысл этого творения, где заветные спои мысли Мольер по проговаривает шепотом, намеками, а выкрикивает во весь голос, потому что гнев берет в нем верх над осторожностью, потому что несправедливость его душит!

“Дон Жуан” – бунтарская пьеса. Теперь Мольер бросает горькие истины в лицо обществу,

с которым так долго старался поладить, и делает это с отчаянной иронией, с яростной веселостью, как тот, кому нечего терять, кто сжег все мосты и ни во что больше не верит, видя повсюду одну ложь. Может быть, поэтому-то “Дон Жуан” и стал его шедевром, несмотря на очевидные недостатки и отчасти благодаря им. За персонажами пьесы (их в пей, впрочем, только два настоящих – Сганарель и Дон Жуан) угадывается уже не Мольер – милый притворщик, чьи воззрения припахивают отцовской лавкой, комедиант с чуть слишком широкой улыбкой, а человек, уязвленный в самое сердце, искренний всерьез и до предела.

Его гений обретает новую глубину, но это предопределено всем его развитием и потому не должно вызывать удивления.

В общем, не столь уж важен спор о том, заимствовал ли Мольер сюжет своей пьесы у самого Тирсо де Молины или у его итальянских подражателей, хотя один эпизод – кораблекрушение – есть в “Оевильском обманщике” и отсутствует у Джилиберто и Чиконыши. Насколько можно судить по переводу, Дон Жуан Молины, гениального по-своему монаха (его настоящее имя – Габриель Тельес),- это эскиз к мольеровскому Дон Жуану. Или, вернее, если уж быть совершенно беспристрастным, начало жизни персонажа, который в XVI веке сменяет Тристана (в сущности, он анти-Тристан!) и кончает свои дни моцартовским Дон Джованни и разочарованным, лишенным всякой загадочности героем Моптерлапа; а в промежутке – бодрый, полный сил Дон Жуан Мольера.

Севильский обманщик – красивый зверь-рыцарь, полагающий, что ему все позволено, и не останавливающийся ни перед чем, кроме погибели души. Он не безбожник, а исчадие ада – то есть нечто противоположное безбожию. Он принадлежит эпохе Ренессанса, которая открывает для себя скептицизм, но не безверие.

Он полагается на свою звезду; он искушает небеса, но не перестает веровать; оп почитает себя настолько превыше прочих, таким баловнем судьбы, что не сомневается – в последнюю его минуту непременно должен появиться священник, и он избегнет таким образом вечного проклятия. Замечательная находка Молины состоит, в. том, чтобы в душе героя смутные грезы и блаженное томление Тристана, пленника любви к Изольде, заменить упрямыми поисками наслаждения, женщину-кумира заменить просто орудном наслаждения. У Тристана есть идеал; у Дон Жуана – только он сам. Трезвость в нем берет верх над мечтой, над химерами страсти, но порабощает его и разрушает наслаждение, как только оно приходит на его зов.

Он не впадает в отчаяние, потому что не питает надежд. Дон Жуан Мольера наделен чем-то большим – или меньшим. Это безбожник, распутник, авантюрист, играющий чужими жизнями и своей собственной, для которого ничто уже пе существует всерьез.

Пустота, разъедающая и поглощающая сама себя. Искусный мастер зла, потому что его легче творить, чем добро. У пего остается только расплывчатое и хрупкое чувство чести, но лишь в той мере, в какой оно подтверждает его высокое происхождение, проявляется как рефлекс, ничем не наполненный изнутри.

У него все повадки хищника, но он не заблуждается на свой счет, так что даже первобытной наивностью его но оправдать. И все же он ощущает себя чужим самому себе и не перестает искать себя.

Испанский Дон Жуан словно гонится за призраком, бежит от проклятия: так, Маньяра, подражавший Хуану Топорно из пьесы Молины, совершает множество преступлений, но в конце концов, найдя женщину, которая его укрощает и убаюкивает, умирает почти святым. Мольеровский Дон Жуан лишен такого идеала; он не может найти женщину своих грез, потому что для него нет мечты, есть только настойчивая действительность. Эта разделяющая их пропасть еще увеличится в следующем столетии.

Именно понятие греха обдает донжуанство запахом серы. Без этого понятия Дон Жуан – не более чем искатель удовольствий., изящный развратник, сексуальный маньяк на манер Казаковы. Дон Жуан Мольера на середине дороги: это атеист, верящий в привидения; он смеется над небом, по допускает бессмертие души, коль скоро принимает предложение Командора.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

“Дон Жуан, или каменный гость” в интерпретации Мольера