Цикл “Повестей Белкина”



Из всего великого, что было создано Пушкиным болдинской осенью 1830 г., наиболее значительным с точки зрения закономерности дальнейшего развития его творчества является цикл “Повестей Белкина”, в котором нашла завершенное осуществление давняя потребность автора “Евгения Онегина” и “Бориса Годунова” овладеть художественной прозой. Начиная с этого времени, в течение всего последнего шестилетия своей жизни, Пушкин пишет преимущественно в прозе. Новые, все нарастающие “прозаические” тенденции сказываются в той или иной степени и почти во всех остальных областях ею творчества.

Число созданных им в эти годы стихов резко уменьшается. Так, в 1831 г. написано всего пять завершенных стихотворений – случай еще небывалый в творчестве Пушкина. Причем три из них относятся к области политической поэзии (“Перед гробницею святой”, “Клеветникам России”, “Бородинская годовщина”) и только два стихотворения являются лирическими в собственном смысле этого слова: “Эхо”, в котором сказывается горькое переживание поэтом своего творческого одиночества,

непонимания его современниками, и “Чем чаще празднует лицей… “, посвященное очередной лицейской годовщине.

Среди произведений последующих годов мы встречаем такие замечательнейшие образцы пушкинской лирики, как большое стихотворение “Осень” (1833), дающее не только ярко живописную и вместе с тем проникновенно лирическую картину осенней природы, но и ярко рисующее одну из вдохновенных минут могучего прилива творческой энергии, подобной той, которая проявилась болдинской осенью 1830 г. В этом же году написано отличающееся подлинно трагическим колоритом “Не дай мне бог сойти с ума…

“. Замечательны такие стихотворения, как “Пора, мои друг, пора!” (1834), “Полководец” (1835), “Вновь я посетил” (1835) и др. Но субъективно-лирический голос звучит в пушкинских стихотворениях 30-х гг. все реже. Наоборот все усиливается в них эпическое повествовательное начало.

Таковы баллада “Гусар” (1833), переводы двух баллад Мицкевича “Воевода” и “Будрыс и его сыновья” (1833), стихотворение “Странник” (1835), навеянное книгой писателя-проповедника эпохи английской революции XVII в. Джона Беньяна. К этим же годам относится, с одной стороны, ряд “Подражаний древним”, переводов из античных поэтов, с другой, стихотворение “Сват Иван, как пить мы станем…” (1833) – одно из самых замечательных проникновений Пушкина в народный “русский дух”. В 1834 г. появился долгое время не оцененный по достоинству критикой цикл “Песен западных славян”, в большинстве своем построенный на имитациях Мериме, которым Пушкин, со свойственным ему умением проникать в национальный “дух” других народов, сумел придать действительно славянский характер Особенно значительна входящая в этот цикл “Песня о Георгии Черном” – оригинальное произведение Пушкина, материалом для которого послужила книга одного русского путешественника – современника поэта.

Необыкновенная личность “воина свободы” Георгия Черного издавна, как мы уже знаем, привлекала внимание поэта.

Но если раньше этот образ разрабатывался Пушкиным в сугубо романтическом духе (“Дочери Карагеоргия”, 1820), то “Песня о Георгии Черном” представляет собой единственное в своем роде сочетание глубочайшего психологического проникновения, предельно строгой эпической простоты и подлинной народности поэтической формы. К двадцатипятилетию со дня основания лицея Пушкин начал в середине октября 1836 г. писать стихотворение: “Была нора: наш праздник молодой Сиял, шумел и розами венчался… “. В этом стихотворении, одном из самых последних произведении Пушкина вообще, создававшемся тогда, когда черные тучи все безысходнее сгущались над ним, – поэт оглядывает грустным, почти прощальным взором и свою личную жизнь, и ту бурную эпоху войн и революций, свидетелем и участником которой было его поколение.

Стихотворения Пушкин не дописал и в таком неоконченном виде стал читать его на традиционной встрече товарищей-лицеистов. “Однако едва поэт, – рассказывает один из присутствовавших, – начал читать первую строфу, как слезы полились из его глаз, и он не мог продолжать чтения…

“. Незавершенность стихотворения приобрела почти символический характер. Так же – в апогее своего развития – внезапно оборвалось и все пушкинское творчество. В созданном незадолго до последней лицейской годовщины стихотворении “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…” Пушкин подвел итог и всей своей творческой жизни.

Он подчеркивал, как самое ценное в своем поэтическом творчестве, гуманистический его характер (“чувства добрые я лирой пробуждал”) и освободительный пафос (“В мой жестокий век восславил я свободу”). Белинский, продолжая и развивая в своих знаменитых статьях о Пушкине эту авторскую самооценку, прекрасно характеризует реализм пушкинской лирики, ее высокую художественную правду, чистоту, благородство и присущую ей несравненную поэтическую грацию.

“Общий колорит поэзии Пушкина и в особенности лирической – внутренняя красота человека и лелеющая душу гуманность. К этому прибавим мы, что если всякое человеческое чувство уже прекрасно по тому самому, что оно человеческое (а не животное), то у Пушкина всякое чувство еще прекрасно, как чувство изящное. Мы здесь разумеем не поэтическую форму, которая у Пушкина всегда в высшей степени прекрасна; нет, каждое чувство, лежащее в основании каждого его стихотворения, изящно, грациозно и виртуозно само по себе: это не просто чувство человека, но чувство человека-художника…

Есть всегда что-то особенно благородное, кроткое, нежное, благоуханное и грациозное во всяком чувстве Пушкина. В этом отношении, читая его творения, можно превосходным образом воспитать в себе человека… Поэзия его чужда всего фантастического, мечтательного, ложного, призрачно-идеального; она вся проникнута насквозь действительностью; она не кладет на лицо жизни белил и румян, но показывает ее в ее естественной, истинной красоте; в поэзии Пушкина есть небо, но им всегда проникнута земля” (В. Г.

Белинский, VII, 339).


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Цикл “Повестей Белкина”