Чего же желал Фауст?



Знаний и наслаждений. И он получил все, к чему стремился, все, чего желал, он пользовался всеми плодами своих знаний и желаний уже шестнадцать лет! Содержание “Сцены” и определяется Пушкиным как первое, невольное подведение итога прожитой новой жизни.

И этот итог с пушкинским лаконизмом формулирует Фауст: “Мне скучно, бес!” Этой фразой – доминантой содержания трагедии – и начинается “Сцена”.

Соотнося своего Фауста с Фаустом Гете и с Фаустом других произведений, в том числе и с его двойником – Манфредом Байрона, Пушкин не полемизирует с ними. Поэт отлично понимает, что Фауст – это знамение времени, он выражение духа современного человека. Легенда, а затем различные ее интерпретаторы, и прежде всего Гете, запечатлели в Фаусте великую переломную эпоху перехода от средневековья к Возрождению, когда личность высвобождалась от сковывавших ее сознание пут церкви и религии, мятежно отстаивала свою свободу, вставала на путь самопознания, руководствуясь знаниями.

Фауст – носитель веры в человека, в его способность познать мир и найти истину.

Но

Фауст легенды и литературных произведений запечатлел и трагедию человека XVIII и XIX веков, понявшего несбыточность овладения таким всемогущим знанием даже при помощи сверхъестественных сил. Это разочарование испытывает и Фауст Гете:

Теперь конец всему: порвалась нить мышленья;

К науке я давно исполнен отвращенья, Тушить страстей своих пожар В восторгах чувственных я буду, И под густой завесой чар Готов ко всякому я чуду!

С наибольшей остротой это разочарование проявилось у Манфреда, неверие которого в разум и знания повергло его в крайнее отчаяние. “Древо Знания – не Древо жизни”,- с тоской и горечью провозглашает он. Пушкину чужд скептицизм; преодолевая романтизм, он не утратил светлой веры в величие и могущество разума, в способность человека познать мир и овладеть его тайнами. Потому поэт ставит совершенно другую и крайне важную проблему – объяснить причину идейной и нравственной катастрофы Фауста, причину его разочарования в знаниях.

Знание, по Пушкину, – могучая творческая сила, когда оно вдохновляет и подвигает человека на деятельность, нужную людям, но знание ложно, призрачно, когда оно подчинено целям эгоистического существования, погоне за наслаждениями.

Трагедия Фауста, по Пушкину, в сосредоточенности на себе, в погоне за знаниями для себя, для утоления своих желаний, в отделении от мира всеобщего, в презрении к людям, к их судьбам, их жизни. В “Сцене из Фауста” и подводятся итоги такого эгоистического овладения знаниями – при помощи наук и дьявола. Мефистофель напоминает, что он выполнил все принятые на себя обязательства:

Желал ты славы – и добился, Хотел влюбиться – и влюбился. Ты с жизни взял Возможную дань, А был ли счастлив? (перевод Н. Холодковского).

Фауст сам констатирует итог своей шестнадцатилетней жизни во всеоружии достигнутых знаний, подчиненных утолению своих страстей и желаний:

В глубоком знаньи жизни нет – Я проклял знаний ложный свет, А слава. . . луч ее случайный Неуловим. Мирская честь Бессмысленна, как сои…

Что же оставалось делать одинокому, замятому собой Фаусту? Он, как и Фауст Гете, пытается уверить себя, что есть еще единственная цель бытия, которая может принести счастье: “Но есть прямое благо: сочетание Двух душ…” (Кстати, упоминание о Гретхен – еще одно яркое свидетельство сознательного соотнесения Пушкиным своей “Сцены” с трагедией Гете, поскольку роман Фауста с Маргаритой был нововведением Гете.) Но надежда Фауста иллюзорна. Мефистофель с жестокой и беспощадной откровенностью раскрывает несостоятельность его упований на счастье, его желания найти мир скучающей душе в любви.

Сам Фауст вынужден констатировать крах своих идеалов, своей философии. Скука – вот к чему привела его философия индивидуализма. Скука выражает трагедию идеала, трагедию бесплодности жизни, бессмысленности свободы и тщетности знаний, обращенных на себя.

Трудно при этом не вспомнить поэму “Демон”, связанную и с пушкинским стихотворением “Демон” и, в еще большей мере, со “Сценой из Фауста”. Там тоже раскрыт трагизм индивидуалистической философии, бессмысленность самоценной свободы, и характерно, что трагедия Демона выражена той же пушкинской формулой: “Жить для себя, скучать собой…”!

Жизнь для себя рождает не только скуку, но и ожесточение. Фауст оказывается способным учеником Мефистофеля – от презрения к людям, вслед за своим учителем, он переходит к ненависти. Но он еще, в отличие от учителя, стыдится своего цинизма. Оттого он “обманывает себя”, тешится иллюзией, что “счастлив был” с Гретхен.

Мефистофель грубо обрывает Фауста (“Ты бредишь, Фауст, наяву”) и безжалостно говорит ему, что в действительности он думал и чувствовал, когда был с возлюбленной: “Ты думал: агнец мой послушный! Как жадно я тебя желал!.. На жертву прихоти моей Гляжу, упившись наслажденьем, С неодолимым отвращеньем: Так безрасчетный дуралей, Вотще решась на злое дело, Зарезав нищего в лесу, Бранит ободранное тело; Так на продажную красу, Насытясь ею торопливо, Разврат косится боязливо…”

Прервав язвительную, но правдивую речь Мефистофеля “Сокройся, адское творенье, беги от взора моего”, – Фауст остается в одиночестве – без желаний и веры, без упований и надежд. Что же делать, чем и как жить? Мефистофель, следуя условиям договора, требует, чтобы Фауст снова и снова приказывал ему удовлетворять его желания.

Но трагедия Фауста в том, что его уже ничто не волнует, как раньше; у пего нет больше желаний – он все уже познал! Жить же по условиям подписанного им договора предстояло еще долгих восемь лет.

Этот мотив, правда приглушенный, есть и у Гете. После того как его Фаусту наскучила любовь Маргариты, он говорит: “Так я перехожу, пьянея, от желанья к наслажденью, и в наслажденье изнемогаю по желанью”. Мадам де Сталь в своем пересказе трагедии Гете несколько меняет акцент этого, признания Фауста: “Я перехожу, пьянея от желанья, к наслажденью, но среди самого наслажденья смутная скука вскоре заставляет меня сожалеть о желанье”.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

Чего же желал Фауст?