Биография Зайцева Б. К



Он был во всех отношениях “последним” в Русском зарубежье: умер в 1972 г. в Париже, не дожив двух недель до того, как ему должен был исполниться девяносто один год; долгое время состоял председателем парижского Союза русских писателей и журналистов; пережил едва ли не всю “старую” эмиграцию. В богатой литературе XX в. Зайцев оставил свой, заметный след, создал художественную прозу, преимущественно лирическую, без желчи, живую и теплую. Тихий свет добра, простые нравственные начала, особенное чувство сопричастности всему сущему: каждый

– лишь частица единой природы, маленькое звено Космоса: “Не себе одному принадлежит человек”.
Как прозаик и драматург Зайцев выдвинулся уже в начале 1900-х гг. (его романом “Голубая звезда” восхищался много позднее К. Паустовский), пьеса “Усадьба Ланиных” стала вехой для вахтанговцев (и сейчас в Москве, на Старом Арбате, в витрине театра красуется афиша тех времен, возвещая о премьере спектакля, подготовленного молодым Вахтанговым). Но главные его книги все-таки написаны за рубежом: автобиографическая тетралогия “Путешествие Глеба”; превосходные произведения, как мы именуем их теперь,
художественно-биографического жанра – о Жуковском, Тургеневе, Чехове, о св. Сергии Радонежском; великолепный перевод дантовского “Ада”. Италию он знал и любил, пожалуй, как никто из русских после Гоголя.

Дружил в эмиграции с Буниным, о котором оставил немало интересных страниц.
События двух революций и Гражданской войны явились тем потрясением, которое изменило и духовный, и художнический облик Зайцева. Он пережил немало тяжелого (в 1919 г. был арестован ЧК и расстрелян его пасынок Алексей Смирнов; сам Зайцев перенес лишения, голод, а затем и арест, как и другие члены Всероссийского комитета помощи голодающим). В 1922 г. вместе с книгоиздателем Гржебиным он выехал за границу, в Берлин.

Как оказалось, навсегда.
Обретение религиозного сознания. В отличие от многих других эмигрантов-литераторов, свой темперамент отдавших проклятиям в адрес России новой, события, приведшие Зайцева к изгнанию, его не озлобили. Напротив, они усилили в нем чувство греха, ответственности за содеянное и ощущение неизбежности того, что совершилось.

Он, безусловно, много размышлял обо всем пережитом, прежде чем пришел к непреклонному выводу: “Ничто в мире зря не делается. Все имеет смысл. Страдания, несчастия, смерти только кажутся необъяснимыми.

Прихотливые узоры и зигзаги жизни при ближайшем созерцании могут открыться как небесполезные. День и ночь, радость и горе, достижения и падения всегда научают. Бессмысленного нет” (книга очерков 1939 г. “Москва”). Пережитое, страдания и потрясения вызвали в Зайцеве религиозный подъем, с этой поры он, можно сказать, жил и писал при свете Евангелия.

Это сказалось даже на стиле, который сделался строже и проще, многое “чисто” художественное, “эстетическое” ушло и открылось новое. “Если бы сквозь революцию я не прошел, – размышлял сам писатель,- то, изжив раннюю свою манеру, возможно, погрузился бы еще сильней в тургеневско-чеховскую стихию. Тут угрожало бы “повторение пройденного”” .
Теперь повторение не грозило. Обновленная стихия сострадания и человечности (но никак не очернения и отчаяния) пронизывает его прозу о пореволюционной России – рассказы “Улица Св. Николая”, “Белый свет”, “Душа” (все написаны в Москве в 1921 г.).

Одновременно Зайцев создает цикл новелл, далеких от современности: “Рафаэль”, “Карл V”, “Дон Жуан”,- и пишет книгу “Италия”, о стране, куда ездил в 1904, 1907, 1908, 1909 и 1911 гг. Но о чем бы ни писал – о Москве революционной или о великом живописце Возрождения,- тональность оставалась как бы единая: спокойная, почти летописная.
“Итальянская” тема в зайцевском творчестве проходит через всю его жизнь; однако главной, всеопределяющей была, конечно, другая. “За ничтожными исключениями,- вспоминал Зайцев,- все написанное здесь мною выросло из России, лишь Россией дышит”. Так появляются первые произведения, несущие в себе память о России: романы и повести “Золотой узор” (1926), “Странное путешествие” (1926), “Дом в Пасси” (1935), “Анна” (1929) и беллетризованные жизнеописания: “Алексей, Божий человек” (1925) и “Преподобный Сергий Радонежский” (1925).
Новое качество художника. Это уже “новый” и “окончательный” Зайцев, пишет ли он о пережитом, отошедшем (“Золотой узор”) или обращается к миру “русского Парижа”, почему-то облюбовавшему квартал в Пасси (“Живем на Пассях”,- говорили эмигранты). Качество духовное перешло и в художественное, в эстетику. “Давно было отмечено,- писал рецензент, откликаясь на появление романа “Дом в Пасси”, – что он не “бытовик”, что он создал свой “мир””.

Этот зайцевский мир более бесплотен и одухотворен, чем обычный мир. И Зайцеву сравнительно легко преобразить в свой “мир” эмигрантскую неустоявшуюся, не спустившуюся в быт, неотяжелевшую жизнь. Люди у Зайцева всегда были немного “эмигрантами”, странниками на земле. Он может изобразить и хозяйственного латыша, и земную страстную девушку (“Анна”).

Но непрочная эмигрантская жизнь легче, без возможного несовпадения, входит в его “мир”.
“Преподобный Сергий Радонежский”. Если говорить о позиции писателя, на расколовшийся, на отторгнутый от него большой мир взирающего, то это будет, говоря зайцевскими же словами, “и осуждение, и покаяние”, “признание вины”. Это характерно и для первой крупной вещи, написанной в эмиграции, – романа “Золотой узор”, и для беллетризованной биографии “Преподобный Сергий Радонежский”. “Разумеется, – комментирует автор, – тема эта никак не явилась бы автору и не завладела бы им в дореволюционные годы”. Читая жизнеописание знаменитого русского святого XIV в., отмечаешь одну особенность в его облике, Зайцеву, видимо, очень близкую.

Это скромность подвижничества. Черта очень русская – недаром в жизнеописании своими чертами человеческими, самим качеством подвига ему противопоставляется другой, католический святой – Франциск Ассизский. Преподобный Сергий не отмечен особенным талантом, даром красноречия. Он “бедней” способностями, чем старший брат Стефан.

Но зато излучает свой тихий свет – незаметно и постоянно. “В этом отношении, как и в других, – говорит Зайцев,- жизнь Сергия дает образ постепенного, ясного, внутренне здорового движения. Святость растет в нем органично. Путь Савла, вдруг почувствовавшего себя Павлом, – не его путь”. (Речь идет об известном евангельском сюжете, когда гонитель христиан после Божьего откровения становится святым апостолом.)
Сергий последовательно тверд и непреклонен – в своей кротости, смирении, скромности. Когда монастырская братия вдруг начала роптать, игумен не впал в гнев пастырский, не принялся обличать своих “детей” в греховности. Он, уже старик, взял посох свой и ушел в дикие места, где основал скит Кержач.

И другу своему, митрополиту московскому Алексию, не позволил возложить на себя золотой крест митрополичий: “От юности я не был златоносцем; а в старости тем более желаю пребывать в нищете”. Так завоевывает св. Сергий на Руси тот великий нравственный авторитет, который только и позволяет ему свершить главный подвиг жизни – благословить князя Дмитрия Московского на битву с Мамаем и татарской ордой…
Преподобный Сергий Радонежский для Зайцева – неотъемлемая часть России, как и Жуковский, Тургенев и Чехов, которым он посвятил специальные биографические работы. И в этих книгах мысль о Родине, о России надо всем торжествует.
“Путешествие Глеба”. Одним из главных памятников России отошедшей, самым обширным из писаний Зайцева является автобиографическая тетралогия “Путешествие Глеба” (1937), “Тишина” (1948), “Юность” (1950), “Древо жизни” (1953). Вместе с другими крупными писателями Русского зарубежья, именно вдалеке от родины обращаясь к впечатлениям детства и молодости, создает он “историю одной жизни”, “наполовину автобиографию”. Главная мысль тетралогии (впрочем, как и всего позднего творчества Зайцева) может быть определена его же словами: “Времени нет.

Пока жив человек… Бывшее полвека столь же живо, а то и живее вчерашнего…” И в другом месте: “Все достойное живет в вечности этой”. И хотя герой тетралогии – это второе “я” писателя (даже имя прозрачно намекает на другого русского святого, неразрывно с Глебом связанного, – князя Бориса, также павшего от рук убийц, подосланных Святополком Окаянным), подлинным центром всего произведения становится все-таки Россия – деревенская, помещичья и крестьянская, городская, интеллигентская, ее тогдашний жизненный склад, ее люди и пейзажи, ее безмерность, поля, леса, веси и грады.
Беллетризованные биографии. Та же неотступная мысль о России приводит к созданию серии беллетризованных биографий – В. А. Жуковского (1951), И. С. Тургенева (1932), А. П. Чехова (1954). Очень характерен тут и самый отбор имен.

Взяты зайцевские любимцы и земляки: тульские и орловские места многими нитями драгоценными связаны с жизнью и творчеством Жуковского и Тургенева, да и чеховское Мелехово не столь уж далеко. И Тургеневу, и Чехову Зайцев многим был обязан как художник, а Чехов, кроме того, был не только первый учитель, но и “судия”, которому юноша с трепетом послал свою первую повесть. Необычен, оригинален самый жанр, избранный Зайцевым.
Размышляя о “других”, великих, Зайцев одновременно находит и новые возможности для самовыражения. На эту особенность указывала исследовательница его творчества А. Шиляева, подчеркивая, что в книгах этих раскрывается “привлекательный образ самого автора – верующего, благожелательного и гуманного человека, большого мастера слова, “поэта в прозе”, внесшего неповторимое “свое” в сравнительно новый и экспериментальный жанр беллетризованной биографии”. Впрочем, это “свое” Зайцев, неповторимый художник и мыслитель, вносит во все, о чем пишет, даже если речь идет о далекой Италии. Это проявляется, в частности, в его горячем увлечении темой Данте (исследования “Данте и его поэма”, 1922; “Данте.

Судьба”, 1955; перевод “Ада”, выполненный ритмической прозой в 1913-1918 гг., затем долгие годы дорабатывавшийся и опубликованный в Париже в 1961 г.). В бурной событиями биографии Данте Зайцев кротко искал исторические параллели, не возвышая себя, но извлекая поучительные уроки и смиряясь.
Уроки Зайцева. Вот она, быть может, святая святых писателя, внутренний источник его негасимого тихого света. Взять ответственность на себя, идти от своей вины и видеть в этом залог доброго будущего.

Его упорная борьба за “душу живую” в русском человеке, его утверждение ценностей духовных, без которых люди потеряют высший смысл бытия, а значит, и право именоваться людьми, обещают книгам Зайцева не просто возвращение в Россию, но исключительную возможность воздействия в созидании новой жизни. Не о том ли он писал в далеком уже 1938 г.?
“Возможно, приближаются новые времена – и в них будет возможно возвращение в свой, отчий дом тех, кому дано возвратиться на родину, но не гордыню или заносчивость должны привести они с собой. Любить не значит превозноситься. Сознавая себя “помнящим родство”, не значит ненавидеть или презирать иной народ, иную культуру, иную расу.

Свет Божий просторен, всем хватит места. В имперском своем могуществе Россия объединяла и в прошлом. Должна быть терпима и не исключительна в будущем – исходя именно из всего своего духовного прошлого: от святых ее до великой литературы все говорили о скромности, милосердии, человеколюбии.

И не только говорили.
Святые юноши – князья Борис и Глеб, например, первые страстотерпцы наши, подтвердили это самой мученической своей смертью, завещав России свой “образ кротости”. Этого забывать нельзя. Истинная Россия есть страна милости, а не ненависти”.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading...

Биография Зайцева Б. К