Анализ стихотворения Фета «Непогода — осень — куришь…»

В 1850 году свет увидел второй сборник Фета. Книга включила в себя небольшой цикл «Хандра», состоящий всего из трех произведений. В них Афанасий Афанасиевич рассматривает и анализирует состояние душевной опустошенности — странного ощущения происходящей кругом чертовщины, порождающего причудливые видения и нетривиальные сопоставления. Событий в трилогии нет.

В качестве предмета художественного изображения поэт выбирает «не происходящее ничего», как верно заметил литературовед В. А. Кошелев.

Открывается цикл стихотворением «Непогода — осень — куришь…». В нем в центре сюжета оказывается феномен хандры, посещающей человека с приходом осени. В рассматриваемом тексте употребляются глаголы несовершенного вида в настоящем времени.

Благодаря их использованию удается замедлить действие, обозначить процессы, уже продолжающиеся в течение некоторого времени и не близящиеся к завершению в обозримом будущем. Ритм задается ходом настенных часов, болтающих нестерпимо и неутомимо. От их размеренного тиканья тоскливое состояние лирического героя только усиливается. Сердце стынет, хотя топится камин и в помещение жарко.

В третьей строфе возникает мотив черта. Как уже говорилось выше, в том или ином виде он присутствует во всех произведениях цикла. В стихотворении «Непогода — осень — куришь…» Фет косвенно упоминает о нем: лирический герой жалуется, что в голову его больную лезет всякая чертовщина.

Во втором тексте «Хандры» — «Не ворчи, мой кот-мурлыка…» — в роли черта выступает как раз представитель семейства кошачьих. В третьем и закрывающем цикл произведении — «Друг мой, я сегодня болен…» — о нечистом говорится практически напрямую:
…Вон — вон тот, что смотрит плутом,
С черной мордою козлиной?

В стихотворении «Непогода — осень — куришь…» чертовщина становится причиной возникновения в голове героя странных образов. Предаваясь «принужденной дремоте», он слышит, будто в соседней комнате кого-то учат азбуке, а в кабинете или в зале в худо запертом рояле пляшут крысы. Последняя сцена напоминает гениальные фантасмагории немецкого писателя-романтика Гофмана.

Мир лирического героя переворачивается, реальность все теснее переплетается с иллюзиями. На этой ноте и завершается стихотворение. При этом за две строфы до его финала казалось, что спасение от хандры найдено, ведь герой практически погрузился в столь необходимый ему сон.